О Векторе
Обучение

Магазин
Фотогалерея
Видеогалерея

Творчество
Архив новостей






Программы обучения

Техника

Команда

Места полетов

Клуб

Путешествия

Прайслист

Расписание полётов








Контакты
Тел:
098-11-22-33
e-mail:
abuse@vector-pg.ru



Подписка
на новости





День 5-ый

 

– Пойдешь первым? – Вальцов добродушно ухмылялся в усы, пока я натягивал комбинезон.

– Ага. Прямо так, без крыла, – я застегнул "молнии" до гортани, достал сигареты. Шлем пока не одевал, спешить было некуда.

Издавна минуло время, когда я встегивался и улетал, чуть старт объявлялся открытым. Мне было все равно, лететь ли разведчиком погоды либо выступать в общем зачете, основным был сам процесс полета. Тогда по неопытности я приземлялся, пожалуй, скорее, чем теперешние "чайники". Полгода уходит на то, чтоб научиться правильно стартовать, и вся оставшаяся жизнь – чтоб суметь удержаться в воздухе.

– Тебе и без крыла можно, очков хватит. – Он похлопал меня по плечу и отправился далее.

Пилоты не спеша расстилали крылья. От вчерашней облачности не осталось и следа, лишь снег пожух. К старту готовился юный паренек – разведчик погоды. Ему можно было не взлетать, солнце чуть начинало прогревать горы. Люд лениво передвигался по старту, собираясь в кучки. Около таблицы с плодами тоже толпились; в основном это были новенькие.

Из кафе на склоне потянуло вкусно сваренным кофе. Для одних это был просто запах, для остальных – указатель направления ветра на стартовой площадке. Я прикинул – ветерок был попутный, стоило подождать. Подтащил собственный рюкзак ближе к сидевшим кучкой пилотам, поздоровался. Тут были астраханцы, ребята радостные и гостеприимные. На мое предложение принести кофейку мне здесь же сунули в руки взрослых размеров термос и обещали угостить самой вкусной в стране рыбкой – ежели, естественно, ежели я вернусь до того, как они улетят.

В дверях кафе я столкнулся с Ильей Чижиком и Никитой, за ними шла Татьяна. Я посторонился, пропуская их. Илья поздоровался, мы перекинулись парой слов. Татьяна задержала шаг:

– Я вижу, ты в небо не торопишься.

– Я за кофе тороплюсь, – парочка с лыжами в руках протопала по крыльцу, пришлось уворачиваться от торчащих в различные стороны палок. – Небо пока меня не ожидает. И тебе спешить не советую.

Никита стоял поодаль, отвернувшись. Татьяна пытливо заглядывала мне в лицо, как будто находила что-то. Мне было неудобно, я знал, что сейчас буду приходить в себя полчаса. Тяжело болтать ни о чем, когда слышишь отлично знакомый глас...

– Иди. – Я кивнул на Никиту, который переминался с ноги на ногу, старательно делая вид, что к нему это не относится. – Тебя ожидают.

– Тебе не терпится меня изгнать?

Я не умею играться в эти игры, я не понимаю, отчего дамы так обожают сыпать соль на раны, следя расширившимися очами, как жертва корчится от боли. Кто знает, что происходит у их в душе в этот момент?

– Я никого не прогоняю, – надеюсь, она сообразила. – Ребята кофе ожидают.

– Отлично. – Она в конце концов смилостивилась, опустила глаза и принялась находить что-то в нагрудном кармашке комбинезона. – Неси собственный кофе.

Я повернулся, чтоб уйти, но она приостановила меня вопросцем в спину:

– Кстати, Белов... Ничего, ежели я пойду маршрут за тобой?

– Мне не жаль, – я медлительно обернулся, держась за ручку двери, – лишь это будет нечестно по отношению к... твоему инструктору. (И ко мне – добавил я про себя. И к тебе).

Кажется, в эти несколько слов я вложил все, что хотел сказать за эти полтора года. Двойственность положения, которая так нравится дамам, казалась мне пропастью, чрезвычайно не хотелось даже ступать по краю – не говоря о том, чтоб шагнуть туда. "Я бы взял частями. Но мне необходимо сходу".

Она ощутила это. Слегка прищурив глаза, она вскинула голову, повернулась и пошла на старт мимо Никиты, который обернулся на меня с недобрым видом. Я пожал плечами и вошел в кафе.

Оказывается, тут была половина наших – в древесном зальчике, и без того тесноватом, было не протолкнуться. Лыжники, поняв, что сейчас не их день, жались по стенкам.

Пока заполнялся термос, меня усадили на скамью меж Сашей Емельяненко, пилотом из Харькова, и незнакомой бойкой девчонкой, сунули в руки кружку с кофе. Ладонь уже побаливала от дружеских рукопожатий. Перекрикивая общий гомон, я обратился к Емельяненко:

– Как дела, тезка? Сигарету отдать?

Курить он бросил издавна, как-то во всеуслышанье пообещав не дотрагиваться к табаку, пока не войдет в мировую двадцатку. Самое увлекательное – он вправду уверенно пробивался наверх, изумляя даже знавших его собственной трудоспособностью. Небо хмурится – он летает. Идет снег – он летает. Летный день закончен, все уже сложили крылья и готовят шашлык – а он летает все равно.

В итоге, когда лететь собрались другие, выяснилось, что за сиим нескладным с виду пилотом угнаться просто нереально. Злые языки утверждали, что он готов хоть фаворитом стать, только бы опять взяться за курево.

Он повернулся ко мне:

– Привет. Табак себе оставь, понадобится – смолишь, как паровоз.

– Нужно бы кинуть, на тебя глядя. Глядишь, и итог пойдет. – Я закурил.

– Какой тебе еще итог? И так шороху навел, нам бы в хвосте удержаться... – он добродушно посматривал на меня из-под бровей. – Рассказывай, где тренился все это время?..

 

...А нигде. Опосля того, как я закончил летать, необходимо было жить на что-то. Позвонив оставшимся приятелям, кое-как пристроился на работу. Задерживался допоздна – в пустой дом ворачиваться не хотелось. Через пару месяцев я уже ничем не выделялся из толпы, спешащей в метро – точно так же смотрел себе под ноги. Выключал телек, когда демонстрировали что-нибудь про небо. Мне удалось прожить в таком состоянии более одного года – с разума сойти!

Пару дней назад – всего пару дней! – я, возвратившись с работы, для чего-то открыл кладовку и достал рюкзак с парапланом. Походил по дому, потрогал сухое крыло, закурил – и, сам толком не понимая, что я делаю, позвонил шефу и выпросил отпуск за собственный счет. Торопясь, как на пожар, побросал снаряжение на заднее сиденье Лизаветы и погнал машинку в ночь...

 

...– А нигде, Саша. Это как на велике ездить: один раз научился – и все. Он начал что-то говорить, но здесь дверь распахнулась, на пороге возник Сыч и ехидно заявил:

– Пока вы здесь сидите, разведчик на маршрут ушел. И другие тоже.

Люд зашевелился, засобирался, я чуть не запамятовал про термос с кофе. Хотя можно было и запамятовать – когда я пришел на старт, астраханцы улетели. Рыдала моя рыба. Пришлось бросить термос Вальцову.

Сыч, естественно, оказался жутким провокатором – улетели далековато не все. Облачко, под которым стартовали несколько человек, уже прошло. Я решил, что попробую, собрался и взлетел.

Около 20 минут я набирал высоту в узком потоке. За мной никто не пошел; ребята решили выдержать паузу. 1-ая заповедь параглайдинга – терпение, время от времени минутка ожидания приносит все сходу – и поток, и высоту, и маршрут. Правда, есть и иная крайность – помню, как в один прекрасный момент два не плохих пилота посиживали на старте, глядя друг на друга, несколько часов – и в итоге получили по "баранке", пока улетали все другие.

Выжав из потока все, что он мог отдать, я повернул в ущелье. Пейзаж раскрывался шикарный - внизу меж горами змеилась дорога, где-то пересекаясь с ручьями, солнце через разрывы в облаках освещало землю: там – поросший лесом склон, тут – каменную осыпь на берегу ручья. Поближе к концу ущелья солнечные пятна сливались в одно колоритное поле, там хребты опускались ниже, становясь пологими буграми, ручьи сливались в одну реку, которая, вырвавшись на волю, обширно расплескивалась по равнине. Мрачная окраска горных елей сменялась там броской зеленью садов, снег издавна стаял, освободив землю для юный травки.

Кое-где там, в пятнадцати километрах к востоку, размещался ППМ. Я приметил несколько парапланов на разной высоте, два из их, кажется, стояли в наборе километрах в 2-ух от меня, поближе к левому склону. Можно было поискать потоки самому, но с течением времени я стал ленивым (либо опытным - кому как больше нравится), я предпочел откинуться в подвеске и вдавить акселератор до упора. "Консул" шевельнулся, наклоняясь вперед, и мы понеслись, как будто с горки, набирая штатные 50 км в час. Высота пока была.

Видимо, я поступил правильно – по пути к сгустку приборчик демонстрировал устойчивый ровненький "минус", без намека на термик. Хотя при отсутствии опыта можно пройти от термика в 3-х метрах и даже не ощутить, а вот Фарид с его чутьем ухитряется разыскивать поток там, где его и быть не обязано.

Подходя к сгустку, я увидел, что парапланов тут не два, а три – выше меня метров на двести вертелся "Вояджер" Ильи Чижика, понизу набирал высоту Никита, а практически на самом склоне "умирало" чье-то желтенькое крыло... Ба, да это Татьянин "Релакс"! Видимо, она пошла за Ильей, но недочет опыта сыграл нехорошую шуточку, высоты у нее было совершенно не достаточно.

"Консул" шевельнулся, пискнул вариометр. Поток, кажется, был широким и уверенным, когда я довернул направо к ядру, приборчик демонстрировал плюс два с половиной. Дела шли на лад – "Консул" описывал круги по часовой стрелке, каждый виток давал нам двадцать-двадцать 5 метров высоты. Илья был уже высоко – видно, наверху поток был веселее. Я посматривал по сторонам, в особенности обращая внимание на тех, кто внизу. Никита был в наборе, метрах в восьмидесяти ниже меня, за него беспокоиться я не собирался. Еще ужаснее обстояли дела у Татьяны – она крутила из стороны в сторону, пытаясь найти поток. Внизу он был совершенно слабеньким, ну и находила она его прямо под нами, не беря во внимание снос по ветру. У нее оставалось совершенно не достаточно высоты, необходимо было кидать все не поток находить, а место для высадки. Склон щетинился старенькыми елями вперемешку с какими-то корягами, по ущелью, как водится, прыгал с камня на камень ручеек с ледяной водой, только метрах в трехстах ниже показывалась какая-то проплешина. Татьяне необходимо было немедля уходить туда, ожидать было нечего. Я проводил взором ее крыло, пока оно не ушло мне за спину – и к кошмару собственному, начиная новейший виток, увидел его мечущимся из стороны в сторону на том же самом месте. Сейчас ей оставалось лишь садиться в лес, ни одной пробы отыскать площадку для высадки она не сделала. Боже, девченка, кто был твоим инструктором?

Мне было видно сверху, как она несется над елями, уже цепляя подвеской за вершины, позже за ветки меж вершин – как будто опускалась все поглубже в зеленый океан... Позже движение прекратилось, желтенький "Релакс" пару раз дернулся и бессильно обвис левой консолью на деревьях.

Я сделал еще виток. Крыло внизу оставалось неподвижным, мне чрезвычайно не нравилось, как оно висело.

Остро отточенные когти прошлись по сердечку, стало больно.

Выпустив левую клеванту, я взялся за рацию, и, поколебавшись, позвал:

– Мельникова, Белоснежному ответь. Как дела?

Молчание. Лишь ветер посвистывал в стропах.

– Мельникова, Белоснежному ответь.

Тишь. Позже – секундный шорох в эфире, как будто кто-то надавил и отпустил тангенту, не говоря ни слова.

– Татьяна, ответь.

Холод по сердечку.

Позже рация ожила:

– Белоснежный, Чижу ответь.

– Слышу тебя, Чиж. – Илья сверху лицезрел происходящее.

– Что там у нее?

– Нехорошая высадка. Не шевелится.

– Помощь вызвать?

Я помедлил секунду. Никита не мог не созидать ее высадку, не мог не слышать переговоры, но продолжал набирать высоту, как будто ничего не происходило.

– Не нужно пока, – ответил я, – сам посмотрю.

И переложился на левую сторону, выставляя "Консула" из потока в крутую спираль. Земля встала на дыбы и завертелась вихрем вокруг нас, мы пронеслись в стороне от набиравшего высоту крыла Никиты с солидной скоростью. Я лицезрел впереди лишь желтоватую консоль "Релакса" да полянку, куда необходимо было сесть, от места высадки Татьяны до нее было метров двести. "Консул" мой, друг сердечный, уже стоял воздухопоглотителями вниз, стропы-"двухсотки" басовито гудели, меня вжимало в подвеску до потемнения в очах – зато лапа с ледяными когтями, ухватившая было сердечко, ослабила хватку...

Хорошо, сейчас основным было не убиться самому, а то пришлось бы выручать обоих. Мы вывалились из спирали, несколькими винговерами я вернул горизонтальный полет, снижаясь над пятачком, на который подразумевал усесться. Земля закончила кружиться и качаться, заняв обычное положение под ногами.

Садиться приходилось в склон, боком к ветру – по другому мое крыло просто не помещалось меж деревьями. Хотелось надеяться, что под снегом не окажется какая-нибудь коряга.

Перед самой высадкой я рванул обе клеванты вниз как хватало рук, останавливая крыло, как жеребца на скаку. "Консул" обиженно вздрогнул, тормозя, и я воткнулся в сугроб. Кувыркнуться не вышло – под снегом лежал здоровый каменюга, я, естественно, прочно приложился головой. Шлем выдерживает ударную нагрузку в четыреста кг – так, кажется, говорил гаишник, стучавший мотоциклистов жезлом по головам.

Отплевываясь от снега и потирая голову, я огляделся. Кажется, все обошлось; крыло зацепилось лишь стропами за ель, стоявшую справа. Я наскоро сгреб его в кучу, чтобы не тревожить пилотов наверху – бездвижно лежащее крыло считается сигналом бедствия.

Зашуршала рация:

– Белоснежный, Чижу ответь.

Я надавил тангенту:

– Слышу тебя.

– Ты в порядке?

– Нормально сел.

– Саня... – он незначительно помолчал, – держи меня в курсе, хорошо?

– Хорошо. Лети. – Я отыскал взором в небе его крыло (кстати, Никита подобрался к нему вплотную) и помахал, зная, что с таковой высоты он все равно ничего не увидит.

Чтоб не возиться с защелками подвески, я выстегнул крыло из главных карабинов и, проваливаясь по пояс в снег, побежал к месту высадки Татьяны.

Никита все это время молчал.

Под елями было сумрачно, зима к тому же не задумывалась отсюда уходить, хотя снег был мокрым и томным. Я переваливался по сугробам, посматривая наверх – находил взором крыло. Снег набивался в подвеску, но снимать ее на данный момент мне не хотелось.

Я отыскал Татьяну минут через 20. Она висела на стропах, облокотившись на грудную перемычку, рядом со стволом на высоте метров 3-х. Бездвижно, с закрытыми очами. Крыло зацепилось левой консолью за вершины сходу 2-ух деревьев, правая, порванная в клочья, свисала вниз.

Было чрезвычайно тихо, даже ветер не шевелил вершины. Я расстегнул замки подвески, сбросил шлем, вынул из ножен ножик и подошел к стволу, почему-либо стараясь не шуметь; не решался даже окликнуть Татьяну. Увидел на снегу черное пятно, наклонился разглядеть – и по сердечку опять полоснуло холодом: снег пропитался кровью, необходимо было поторапливаться.

Взяв ножик в зубы, я полез наверх. Лазить по елке – вообщем задачка не для слабонервных, а здесь еще тонкие ветки обламывались под ногами.

Я сообразил, что случилось, когда оказался рядом с ней. При падении она обломала одну из веток, и торчащий из ствола сучок, точно копье, вспорол "молнию" на колене комбинезона и вошел в бедро. Кровь стекала по штанине и капала вниз. Сознание она растеряла, видимо, от болевого шока, остальных повреждений я не лицезрел. Если бы не "молния", сучок, наверняка, просто скользнул бы по комбинезону... хотя мог и направиться в животик. От данной мысли стало зябко.

Я снял перчатку, отодвинул ее разметавшиеся из-под шлема волосы, нащупал пульс. Сердечко билось слабо и нередко. Вариантов было незначительно, а верный и совсем один, и мне было надо его отыскать. Сперва я как мог осторожно обрезал сучок, торчащий у нее из колена. Она вздрогнула, но глаз не открыла, дышала нередко и хрипло.

Позже я вырубил на стволе ступени для себя, поминая хорошим словом подарок школьного друга – сталь ножика английского ВМФ служила верой и правдой, щепки летели в различные стороны. Сейчас, имея опору под ногами, я был должен сделать основное – опустить Татьяну прямо в подвеске на землю. По счастью, она висела рядом со стволом. Я дастал до лямки ее запасного парашюта, осторожно выпростал из чехла саму запаску и обвязал ее вокруг ствола, оставив на стропах слабину метра в два с половиной. Расцепил "липучку", освобождая лямку, ведомую к главным карабинам. Обнял ствол покрепче, намотал на руку стропы запаски и, собравшись с духом, полоснул ножиком по главным.

Рука чуть не вылетела из сустава – рывок был суровый, отлично еще, что не все стропы ее крыла удалось обрезать одним взмахом. Подвеску качнуло, я не успел смягчить удар о ствол. Осторожно, по одной, я дорезал главные стропы и чуть успел схватиться 2-ой рукою за ствол, когда подвеска повисла на запасных. Ножик улетел вниз, я надеялся, что он не воткнулся в сугроб острием ввысь.

Сейчас я стоял, обняв дерево, и потихоньку вытравливал стропы. Кора впилась в щеку, ныло опосля рывка плечо. Расчет оказался верен – подвеска опустилась через редкие ветки и повисла на натянувшихся стропах, Татьяна практически касалась ступнями сугроба. Она так не пришла в себя, это мне не нравилось.

Я сполз со ствола, чуть ощущая ладошки. Нашарил непослушными руками сигареты и зажигалку, закурил и взялся за рацию:

– Все, кто слышит – Белоснежному ответьте.

Старт молчал – видимо, за склон рация не добивала. Первым отозвался незнакомый глас:

– Слышу Белоснежного, тут Гном.

– Привет. Сообщи по цепочке на старт: сижу на земле, под желтоватым крылом, на руках пострадавший пилот – Мельникова Татьяна, без сознания, передай – без сознания, травма ноги, переломов не вижу, кровопотеря, группа крови – 3-я, резус положительный (я еще помнил ее данные, даже, кажется, серию и номер паспорта), требуется помощь. Находимся точно... – Я отдал ему координаты с джипиэски.

– Вижу желтоватое крыло, на данный момент сяду к вам...

– Я управлюсь. Свяжись со стартом.

– Сообразил, сообразил, Белоснежный. На данный момент организуем. Все, кто слышит – Гному ответьте...

Я убавил на рации громкость. Возвратилась позабытая привычка не реагировать на сообщения в эфире, пока не прозвучит твой позывной. Одним ухом я слушал переговоры Гнома, доставая пока из собственной подвески кусочек целофана. Вообщем в кармашках моей подвески можно много чего же отыскать, отлично, что я не бросил ее по дороге. В один прекрасный момент я слышал, как опытный пилот наставлял "чайника", который ехал в горы в 1-ый раз: "...Не считая кусочка целлофана, в который можно завернуть рюкзак полностью, у тебя в подвеске должен быть ножик, моток веревки метров в 20, лучше – 30, вода, туалетная бумага, и непременно – два, ты сообразил? ДВА "сникерса"..."

По рации помянули меня, я прибавил громкость:

– Белоснежный на связи.

– Белоснежный, тут Гном. На старте приняли, спасатели выезжают. Как у тебя там?

– Пока ничего. Будет минута – свяжись с Чижом, скажи, чтоб не беспокоился. Да, и найди меня позже у подъемника – с меня причитается.

– Не стоит, Белоснежный, какие трудности...

– Найди меня. Незапятнанного неба.

– Сообразил, спасибо. Держись там...

Я расстелил целлофан на снегу, расстегнул замки на подвеске Татьяны и осторожно взял ее на руки. Черт, никогда не задумывался, что придется нести ее на руках вот так... Дышала она нередко и хрипло, реснички дрожали над бледноватыми щеками. Я уложил ее, расстегнул шлем. Достал из кармашка кусочек стропы, наскоро соорудил жгут, перетянул бедро. Крови стало приметно меньше.

Оставалось осознать, как глубоко в ней посиживает эта деревяшка. Я попытался ощупать рану через комбинезон, но, видимо, действовал грубо: Татьяна вздрогнула, судорожно вздохнула и открыла глаза. – Где я? – Глаза, мутные от боли, кажется, не замечали меня, руки в перчатках сжались в кулаки, она попыталась приподняться.

– Лежи, лежи, – я придержал ее, чувствуя, как под руками напрягаются плечи. Она приостановила на мне взор:

– Санечка...

Она никогда не называла меня так. Никогда. Я дастал до собственной подвески, достал фляжку с коньяком, отвинтил крышку и приложил ей к губам. Она глотнула, закашлялась, я принудил ее сделать еще пару глотков. Уселся, положив ее голову к себе на колени, закурил.

– Ты почему тут? – У нее в очах возникла живинка. – Ногу не чувствую...

– Отлежала.

– Нет. – Она нахмурила брови, памятуя. – Я садилась в елки...

– Садилась, садилась. Лежи. – Я придавил ее голову к груди. – Будешь еще коньяк? Либо шоколадку?

– Не заговаривай мне зубы. – Кажется, она приходила в себя. – Я все помню. Выше было зеленоватое крыло, и был Никита... А Никита где? Почему нога болит?

Она опять попыталась приподняться, вздрогнула, закусила губу – видимо, рана отозвалась. Мне нельзя было давать ей глядеть на рану – по последней мере, до прибытия спасателей. Для дамы лучше головы лишиться, чем узреть шрам на ноге. А шрам наверное остается, пусть спасибо произнесет, что так отделалась...

– Не брал я твоего Никиту. Не знаю, где он.

– Улетел... – она обмякла. – Улетел, да?

– Не знаю. Не хочешь коньяку – я выпью.

– Пей, – она затихла. – Можно, я посплю незначительно? Спать чрезвычайно охото...

Само собой, ей хотелось спать – опосля кровопотери.

– Спи, спи. – Я расстегнул комбинезон, стащил через голову свитер и накрыл ее. – Спи.

Пробурчал собственный дежурный тост: "Ну, за фуррор нашего безнадежного компании!", допил оставшийся во фляжке глоток коньяку и сел поудобнее, качая ее на руках, как малыша. Она вздрагивала во сне, и я вздрагивал совместно с ней...

...Спасатели обстоятельно делали свое дело – двое сходу занялись Татьяной, раскрыв мед чемоданчик, один посодействовал подняться на ноги мне. Помощь была кстати, ноги совершенно затекли. Очередной, широкоплечий, прошелся вокруг, осматривая место, подобрал что-то и повернулся ко мне:

– Это кто у нас прохладным орудием разбрасывается?

В руках у него был мой ножик, серебристая рыбка.

– Это мой. – Я сделал пару приседаний, разминая ноги.

Он с энтузиазмом поглядел на меня, качнул ножик в пальцах, пробуя баланс, и уважительно хмыкнул.

– Неплохой инструмент.

Я протянул ему ножны:

– Возьми.

Он незначительно поколебался.

– Просто так не могу. Давай изменяться, – он снял с пояса собственный, достал из ножен, чтобы я лицезрел, что обмен равноценный. Есть определенный обряд при обмене орудием, мужчины уважительно относятся к таковым вещам.

Я кивнул и взял его ножик. Спасатели, хлопотавшие вокруг Татьяны, уже погрузили ее на носилки. Один что-то тихо говорил ей, она вяло кивала в ответ. Можно было двигаться в путь.

– А с сиим что? – бородатый мужчина показал на лохмотья "Релакса", который успели сдернуть с деревьев.

– А ничего. Хотя... – Я подошел к тому, что осталось от крыла, достал подаренный ножик, и, отхватив кусочек хрустящей желтоватой ткани, протянул ему: – На память.

Взять подвеску мне не дали.

– Иди, иди, тебе сейчас и так досталось. – Двое взяли носилки с Татьяной, один – ее подвеску, один - мою. – По дороге расскажешь, как ты ее снимал.

– Мужчины, мне бы еще свое крыло захватить.

– Отправь.

"Консул" лежал в сугробе. Попросив у него прощенья за хамское отношение, я хотел затолкать его в рюкзак комом, но ребята быстро расстелили его и посодействовали слистать, посмеиваясь: "Ваших здесь столько на деревьях развешивается, что мы парапланы лучше вас складываем".

Топая за ними, я сосредоточился лишь на том, чтоб не отставать. Они шли по горам, как по асфальту, при всем этом перебрасываясь шутками. Юмор был тот еще; у людей, много повидавших, вырабатывается характерное отношение к жизни.

Когда мы вышли к стоявшему на дороге "УАЗику", я уже был практически готов кинуть курить. Они сноровисто погрузились, мне досталось откидное сиденье около двери. Прикрыв глаза, я смотрел, как спасатель, несший носилки, разрезал рукав Татьяниного комбинезона, и, что-то нежно приговаривая, поставил ей капельницу. Лишь сейчас я увидел, что у него совершенно седоватые виски.

Татьяна смотрела на меня. Я закрыл глаза, чтоб не встречаться с ней взором. Сцена из бульварного романа – благородный рыцарь и спасенная принцесса, тоже мне.

В поселок мы возвратились, когда уже смеркалось. Люд у подъемника не расползался, ожидая чего-то. "УАЗик", скрипнув тормозами, тормознул, масса сгрудилась вокруг машинки – пилоты, лыжники, подгулявшие отдыхающие – казалось, все были тут, не хватало лишь репортеров с камерами. Болезненное любопытство сторонних и без того мешает жить, а в такие моменты становится просто невыносимым. Я раскрыл дверь, взвалил не плечо рюкзак с парапланом (плечо, но, болело) и рявкнул: "Дорогу!"

Спасатели потащили носилки из машинки, масса без охоты расступилась. Я отошел в сторонку, скинул на снег рюкзак и закурил. Ко мне протолкался Вальцов:

– Саша, как она? Что там вышло?

Я обернулся. Рядом с носилками уже шел Никита; он держал Татьяну за руку и, наклонившись, что-то быстро ей говорил.

– Вон, – я кивнул на Никиту. – У него спроси.

– А что у него спрашивать? – Вальцов проводил его взором. – Он сейчас столько очков привез, что у него сейчас можно лишь интервью брать. Фаворит.

Татьяну несли мимо нас. Стало слышно, как Никита говорит:

– ...малыш, я так переживал за тебя, я просто ничего не знал – у меня рация отказала! Сильно болит, да?

Вальцов вдруг потянулся к гарнитуре, надавил тангенту и негромко произнес: "Раз, два – проверка связи". Пилотские рации в массе отозвались, моя буркнула в кармашке. Передатчик, болтавшийся на груди у Никиты, повторил слова громко и отчетливо. Никита вздрогнул, сбился с шага и обернулся на нас.

Догоревшая сигарета обожгла пальцы, я затоптал окурок в снег и закурил другую. Масса понемногу расползалась. Вальцов тоже закурил, пуская дым в усы, и спросил нежданно:

– А правду молвят, что он тебя в Австрии притер?

– Кто говорит? – Я насторожился. Я молчал о этом случае; Никита, я думаю, тоже – это было не в его интересах. Не испанец же проболтатся?

– Да так... – Вальцов неопределенно пожал плечами. – Не хочешь – не говори.

– Знаешь, Витя, – я взял рюкзак, поразмыслил и отважился. – Я, пожалуй, уеду завтра. Утомился я чего-то.

– Уже налетался? – Он задержал мою руку. – Шучу. Случилось чего же?

– Да нет, все в норме. Дела есть.

– Вот так, означает: приехал, распугал всех – и в кустики? Хорошо... Зайди проститься.

– Угу.

Тропинку к гостинице мне преградил высочайший худой юноша. Он переступал с ноги на ногу и шмыгал носом.

– Извините, Вы – Белов?

– Я. Тебе чего же? – Я не очень был размещен к дискуссиям.

– Вы просили отыскать около подъемника... Я – Гном.

– А-а-а... – Я протянул ему руку. – Привет, ангел-хранитель. Не выкай мне, я еще не дедушка.

Юноша смутился еще более.

– С меня угощенье, – произнес я. – Отправь, здесь неподалеку.

– А это у Вас... у тебя "Фора"? – он рассмотрел логотип на рюкзаке.

– "Фора". – Я подтолкнул его по направлению к гостинице.

– "Центурион"?

– Нет, "Консул". – Глаза у него обширно раскрылись. – К тому же мокрый вдрызг, пролежал полдня в сугробе. Нужно бы переложить, а одному неохота. Поможешь?

– Не вопросец! – Он повеселел. – А какой площади?

Мы топали в гостиницу, я расспрашивал его, отвлекаясь от собственных мыслей. Крыло мы расстелили в холле, пока оно сохло – пили коньяк и закусывали "сникерсами" из подвески. Отдыхающие, бродящие от бильярдной к лифтам и обратно, обходили крыло, посматривали с энтузиазмом. Мы долго болтали о "Эделях" и "Градиентах", о полярах и о погоде, позже сложили просохшее крыло. Володя (так звали Гнома на самом деле) благоговейно разглаживал каждую нервюру. Я еле уговорил его взять на память пару карабинов, отдал собственный адресок и телефон и связал его ужасной клятвой непременно позвонить.

Позже я обошел тех, с кем хотел проститься, чуть не застрял у Фарида. Моему решению уехать он не чрезвычайно опешил, заявил, что покажет мне хвост в последующий раз. Я заглянул и к спасателям – и с наслаждением вызнал, что все летающие – ненормальные, что нас нужно привязывать к постелям, что нынешняя дама, чуть оклемавшись и получив ударную дозу лекарств, выпросила костыли и смылась в неизвестном направлении; что ухажер ее достал всех расспросами о ее местонахождении и обвинениями персонала в халатности и что они, спасатели, не дальше как днем разыщут ее (а они это могут) даже под землей, прикуют кандалами и устроят образцово-показательное исцеление с гипсом на все тело, клизмами и уколами от бешенства.

Пришлось оправдываться и уверять, что к данному происшествию никакого дела не имею, что я снимаю дам с деревьев, но не похищаю их с больничных коек.

Мужчины незначительно остыли; спасатель, с которым мы поменялись ножиками, осмотрел мое плечо – опосля приключений на дереве оно здорово ныло. Плечо вправили и стянули бинтом. Я поблагодарил, как умел, меня в ответ угостили, в ответ на мое предложение прокатить на параплане вежливо покрутили пальцем у виска – в общем, расстались друзьями.

В гостиницу я возвратился за полночь, для чистки совести обшарил закоулки номера в поисках беглянки и принял ледяной душ. Днем ожидает дорога, крыло просушено и уложено. Небо радушно приняло меня, как бы на душе обязано быть расслабленно... А куда она, любопытно, сбежала?

Я завел будильник на 5 утра и повалился в кровать, заснув еще в падении.

 

Окончание




Просто 22 факта
Мы работаем для того, чтобы вы летали лучше, чем мечтали… /

подробнее...

Ближайшие полеты

Вторник, 2 Октября и, возможно, Среда, 3 Октября, Кончинка

подробнее...

Наши спонсоры:

Много свежих фото

подробнее...


Copyright ©2002 Vector