О Векторе
Обучение

Магазин
Фотогалерея
Видеогалерея

Творчество
Архив новостей






Программы обучения

Техника

Команда

Места полетов

Клуб

Путешествия

Прайслист

Расписание полётов








Контакты
Тел:
098-11-22-33
e-mail:
abuse@vector-pg.ru



Подписка
на новости





День 4-ый

 

Небеса обиделись на нас. Облака опустились практически до земли, в 2-ух шагах ничего не было видно. Робкие надежды на то, что поднимется ветерок и раздует это ненастье, повисли в тумане. Из гостиницы можно было не выходить – что мы, фактически, и делали.

Старт, естественно, объявили закрытым – вообщем, его сейчас не открывали. (Сыч здесь же съязвил: "РП закрыл старт, не приходя в сознание"). Вальцов ответил на эту реплику 2-мя бутылками дагестанского коньяка.

Кто-то отсыпался, кто-то отправился в бильярдную, кто-то в боулинг. У пилотов вообщем загадочная тяга к нерасторопно катящимся шарообразным предметам – эти два вида развлечений пользуются просто обезумевшой популярностью. А вот, скажем, теннис их не чрезвычайно завлекает – отчего так? Оставив Толика философствовать на данную тему, я вышел на балкон.

Гостиница висела в облаке. Откуда-то снизу, как через вату, доносились голоса: скучают пилоты. Ну хорошо мы: мы в такую погоду не взлетаем. А каково тому, кто ведет на данный момент рейсовый борт?..

 

...Тогда я ворачивался на три дня ранее срока, сняв свою кандидатуру с соревнований. Родина встречала непогодой; заместо золотых листьев и осенних яблок впереди ожидал промозглый дождик и двенадцать градусов тепла. Люфтганзовский "Боинг" проваливался вниз через космы дождевых туч. Я подремывал в кресле, сосед рядом со мной вцепился в подлокотники и боязливо посматривал в иллюминатор на исхлестанное дождиком крыло. По законцовке было видно, как оно пружинит – машинку ощутимо покачивало.

Нижняя кромка облачности находилась метрах в пятистах от земли. Борт довернул, вывалился из туч и снизился над полосой. Касание было достаточно мягеньким, пилоты знали свое дело. Машинка как будто вздохнуло облегченно, расслабив вялые крылья, так долго державшие ее в воздухе.

Мы еще катили по полосе, когда пассажиры оживленно зашевелились. В салоне стало шумно, некие потянулись к выходу, невзирая на просьбу стюардессы оставаться на местах.

Меня постоянно интересовала в людях эта черта. Ведь никто не сойдет на землю, пока не откроют лючок, никто не получит багаж, пока его не доставят с борта. Но неистребимая привычка куда-то спешить принуждает людей стоять в очереди у выхода с таковым видом, как будто они прилетели на два часа ранее других.

Самолет тормознул у терминала. Выждав, пока самые нетерпеливые, потолкав друг друга локтями, вывалятся наружу, я поднялся и пошел к выходу. Салон смотрелся, как кинотеатр опосля сеанса. Салфетки, обертки от конфет и жевательной резинки, фольга – все это смотрелось на борту летательного аппарата, как остатки пирушки в храме.

Выходя, я положил ладонь на мокрый от дождика борт. Казалось, он вздрагивал, как бока взмыленной лошадки. Я похлопал его и пошел к людям, в толчею огромного аэропорта. Обидно расставаться с самолетами...

Дожидаясь багажа, я лицезрел через залитые дождиком стекла, как к "Боингу" подошел тягач, чтоб оттащить его на стоянку и дозаправку – казалось, борт утомился так, что не способен передвигаться без помощи других; с бессильно обвисших крыльев ручьями стекала вода.

Я взвалил на плечо рюкзак с парапланом, в каком, не считая крыла, помещался весь мой нехитрый багаж, и вышел под дождик. Подлетело такси, я положил рюкзак на заднее сиденье. Стараюсь никогда не класть крыло в багажник.

Таксист запросил астрономическую сумму. Я пожал плечами, уселся и закурил, откинувшись на спинку сиденья. К дому мы подъезжали, когда на улице уже зажглись фонари. Я расплатился, не торгуясь; таксист, молчавший всю дорогу, пристально поглядел на меня и протянул несколько купюр обратно. Видимо, у меня был вид, как будто я погиб еще вчера.

Татьяна была дома. Она выбежала в прихожую с индейским боевым кличем, рассыпая свои карандаши, маркеры и маркетинговые буклеты, и повисла у меня на шейке. Я уткнулся ей в плечо, гладил ее волосы и ощущал, как оттаивает ледышка, комом лежащая в груди весь день.

Она отстранилась, оглядела меня и взъерошила мне волосы:

– Привет победителям! Ну что, пьем шампанское?

Я улыбнулся в ответ:

– Я оставил лавры иным, пусть разбираются меж собой. Нельзя же выигрывать все на свете.

Я ощущал, как согреваюсь; мне было отлично дома.

– Ну и черт с ними, – она была великодушна. – Все равно пьем шампанское! Как там Никита?

Удовлетворенность возвращения потускнела, как будто задули свечу.

– Покорми меня чем-нибудь, а? – я стащил с плеч куртку, прошел на кухню и уселся на обычное место.

Татьяна прошла следом за мной, задвигала кастрюльками на плите, достала из холодильника сок.

Повисла неудобная пауза.

– Знаешь, Белов, – произнесла она от плиты, пристально глядя на меня, – вообще-то это на тебя не похоже, но, по-моему, ты просто ему завидуешь...

...Наутро все пошло наперекосяк. Идеальнее всего было бы, если бы она, уходя на работу, заперла меня дома.

Позвонил знакомый, которого я издавна уговаривал хоть одним глазком посмотреть на парапланы. Конкретно сейчас у него выдался вольный день, и я через силу собрался. Наскоро испил кофе, схватил рюкзак с крылом и выскочил на улицу.

Дождик закончился, кромка облачности поднялась метров до восьмисот, и даже незначительно потеплело.

Постоянно таковая покладистая, Лизавета вдруг заупрямилась. Мотор фыркнул и заглох. Я растерянно поглядел на приборную панель – да что это с ней? С четвертой пробы движок запустился, но работал с перебоями. Пока машинка приходила в себя, я позвонил Семену и услышал, что наша буксировочная лебедка разобрана для подмены барабана. Еле уговорил его что-нибудь сообразить. Недовольно бурча, он все таки пообещал поставить на багажник "Москвича" пассивную лебедку и приехать на поле.

Я похлопал по кармашкам и удостоверился, что запамятовал сигареты. У табачного ларька Лизавета заглохла снова; я потихоньку начал заводиться.

Ей-богу, стоило отменить все и возвратиться, а я решил назло всему подняться в небо – там все обязано пройти само собой.

Как я ни спешил, к назначенному часу опоздал все равно. Ребята заждались; знакомый мой чуть не уехал обратно. Наспех поздоровавшись со всеми, я вышел на старт. Хоть какого другого с таковым настроением я бы просто не выпустил в небо... Я отмахнулся от предчувствий, разозлившись еще более, и прогнал Сергея, который хотел проверить мое снаряжение.

Когда я отцепился, было больше пятисот метров. Парашютик на конце буксировочного троса с хлопком ушел вниз. Я огляделся по сторонам и заложил пару разворотов. Над головой висела низкая облачность – а мне виделось ярко-синее небо и параплан Никиты, уходящий за склон...

Я поставил крыло в спираль, довернул воздухопоглотители к земле. Скорость росла, земля надвигалась. "Хорошо, клин клином..." – поразмыслил я и рванул противоположную клеванту, загоняя аппарат в косую петлю... и уже находясь выше крыла, ощутил, что скорости мне не хватит, стропы обмякли. Оказавшееся под ногами небо отпустило меня, и я полетел вниз... кажется, мимо крыла я проходил, но сейчас стропы должны были сработать на разрыв – стропы, которые я собирался поменять, запасной набор издавна лежал в машине.

Я пролетел мимо крыла на расстоянии вытянутой руки, приготовился к рывку... рвануло, и я уже решил, что все обошлось, когда три либо четыре стропы верхнего яруса лопнули и заполоскались по ветру. Ничем не удерживаемый центроплан выгнулся ввысь под напором воздуха, через секунду с глухим щелчком лопнула еще одна стропа, за ней еще одна. Крыло потеряло устойчивость, оставшиеся стропы приняли на себя чрезмерную нагрузку... Я выпустил клеванту, шаря по подвеске в поисках ручки запасного парашюта – и похолодел, вспомнив, как еще в аэропорту, сдавая рюкзак в багаж, я сам убрал эту ручку под клапан, чтоб она ненароком не зацепилась за что-нибудь.

Больше от меня ничего не зависело. Сейчас я просто "сыпался" вниз, не зная, на чьем честном слове еще держится практически неуправляемое крыло. Отмеренные секунды растянулись на длину стропы, "Консул" раненой птицей полоскался в воздухе, отчаянно пытаясь меня удержать.

Земля скачком придвинулась и стукнула по ногам. Я повалился на бок; от удара захватило дух, в очах потемнело, как будто наступила ночь. Обмякшее крыло, шурша, накрыло меня.

Позже, спустя вечность, я решил, что необходимо двигаться – хотелось вздохнуть, а под крылом, казалось, совершенно нет воздуха. Я пошевелил ногами, сжал и разжал кулаки. Долго вставал на четвереньки и выползал из-под крыла, ставшего страшно томным. В конце концов высунул голову из- под кромки, разогнулся, как смог, и, стоя на коленях, помахал рукою – жив.

Ребята бежали ко мне по раскисшему полю, медлительно перебирая ногами, как в кино. Чрезвычайно хотелось дышать; 1-ый судорожный вздох я сделал, когда Сергей уже был рядом. Я дозволил себе расслабиться и свалился на локоть.

По идее, они должны были просто набить мне морду. Удивительно, что они этого не сделали – заместо этого ощупывали, о кое-чем спрашивали. Позже схватили под локти и поставили на ноги. Лишь тогда Сема взял меня за грудки, и, глядя в глаза, спросил:

– Ты почему "запаску" не бросил?

Я пожал плечами. Он оглядел подвеску в поисках ручки запасного парашюта и выматерился через зубы.

Когда меня подвели к машине, знакомый, белоснежный как мел, выговорил:

– И это ты называешь безопасным спортом?

Ответить было нечего. Хотелось покаяться перед ребятами; я сделал все, чтоб убиться, и ежели был еще жив, то лишь поэтому, что кто-то наверху решил не пускать меня на небо. Испить бы не воспрепядствовало...

...Домой я ввалился в 3-ем часу ночи, полный отвращения к себе. Поставил рюкзак на пол и сел рядом с ним. Татьяна, естественно, не спала. Она подошла, присела рядом, подперла рукою щеку и спросила:

– Белов, тебе нравится таковая жизнь?

...Прошла неделька, за ней иная; я не поднимался в воздух. Нет, я не боялся летать. Просто не хотел. Это странноватое чувство здорово осложняло жизнь; Татьяна не могла осознать, что со мной происходит. Я был бы рад ей разъяснить, если б сам осознавал...

В один прекрасный момент я достал крыло, разложил его по комнате, достал новейший набор строп – и чуть не убрал все обратно, но принудил себя взяться за работу. Пока я менял стропы, "Консул" шуршал, как шуршит под ветром. Я выбирал из купола травинки, разглаживал его, а он говорил мне о небесах, в каких мы побывали. Вспомнилось наше 1-ое знакомство – я осторожничал с управлением, а в итоге чуть не посадил на кустик. Вспомнилась облако, от которой мы удирали – уже 1-ые большие капли хлестали по крылу, ветер гудел в стропах так, что уши закладывало, а мы выбрались. Мы ушли, мы сели под деревьями, и я прикрывал его собой от дождика. А в один прекрасный момент под Пятигорском, теряя высоту, я уже готовился к высадке, когда он шевельнул консолью – я поначалу не поверил ему, а он вытащил меня в небо практически с верхушек деревьев, мы ушли на тридцатикилометровый маршрут...

Так нас и застала Татьяна, вернувшаяся с работы. Она присела рядом, положила руки мне на плечи:

– Слушай, Белов... Научи меня летать, а?

Я напрягся.

– Нет.

– Ну почему? Ты можешь мне разъяснить, почему?

– Нет.

Она встала, обиженная. Прошлась по комнате. А что я мог ей сказать? Что просто боюсь за нее? Да, параглайдинг безопаснее футбола. В общем и целом. Кроме отдельных случаев.

– Ну отлично. Тогда можешь хотя бы поведать, что с тобой происходит? Я же не глуповатая, я все вижу...

Она искренне пробовала посодействовать мне, а я не знал, как посодействовать ей.

– Все нормально.

– Нет ничего обычного в том, что ты закончил говорить с людьми.

Она ушла на кухню, возвратилась с чашечкой кофе:

– Не отвечаешь на телефонные звонки, не разговариваешь с Никитой, не разговариваешь со мной...

– Не хочу слышать о Никите. Ни слова. – Я начал сворачивать крыло, тайком спрятав в кармашек порванные стропы.

– Но ведь все дело лишь в этом, правда? Ты переживаешь, что он в Австрии обошел тебя, ты возвратился сам не собственный. Ты несправедлив к нему, он неплохой. Это просто соревнования, ничего больше – ты же сам так говоришь. Тебе просто тяжело признаться, что кто-то летает лучше тебя, ведь так?

– Нет. – Я убрал крыло в рюкзак.

– Не хочешь говорить – не нужно. – Сейчас она обиделась всерьез...

Прошло полтора месяца. Несколько раз я приезжал на поле, но так не вышел на старт. Мне не хотелось летать, а я не мог с сиим смириться. Это было все равно что утрата какого-то органа эмоций; с сиим было тяжело жить. Я ощущал себя плохим.

Компания-производитель заваливала меня факсами, отовсюду звонили. Я не отвечал. Время от времени заезжал Семен. Ни о чем же не расспрашивая, он не спеша говорил, что происходит вокруг. Свято место пусто не бывает – в мое отсутствие обучением новичков и продажей крыльев занимался Никита. Кое-где шли соревнования, кто-то уезжал летать, кто-то ворачивался – я слушал отстраненно, как будто речь шла о незнакомых вещах.

Татьяна все почаще заговаривала о полетах. Видимо, она пробовала "лечить схожее схожим", но я лишь посильнее замыкался.

– Помнишь, Белов, – говорила она, – Ты произнес, что чокнутый в доме должен быть один?

– Помню.

– Итак вот. Ежели ты больше не хочешь летать, тогда научи меня.

– Нет.

– Тогда порекомендуй инструктора. – Она уже не дулась, терпеливо разговаривала со мной, как с нездоровым. Жалко, что процесс исцеления преобразовывался в пытку...

– Нет.

– Хорошо, меня научит Никита. – На этом месте разговор заканчивался – я уходил на кухню и молча курил.

Она стала задерживаться допоздна, пару раз ворачивалась за полночь, от нее пахло вином. А в один прекрасный момент она втащила в дом рюкзак, расстегнула и вытряхнула из него мешок с парапланом.

– Вот что у меня есть.

– Откуда это? – я ошарашенно смотрел на мешок.

– Подарили. – Она гордо улыбалась. – Не плохое скорое крыло.

– Это какое же? – я потихоньку начал понимать, чей это подарок – очень знакомо звучали слова "не плохое скорое крыло".

– "Релакс". Германский.

– Знаю. Скорое крыло "Релаксом" не назовут. – Я пожал плечами. – И заполнение у него не чрезвычайно...

Она сверкнула очами.

– Я знала, что все будет конкретно так. Белов, ты можешь попортить человеку хоть какой праздничек, ты знаешь о этом?

– Догадываюсь. – Мне чрезвычайно не хотелось ссориться.

– Нет, ты даже не догадываешься. – Она взяла сигарету, прошлась по комнате. В воздухе звенела натянутая до предела струна. – И вообщем я хочу, чтоб ты знал – я вольный человек.

– Я знаю. – Я тоже закурил.

– Нет, не знаешь. Ты вообщем ничего не видишь, ты стал флегмантичным и злым. По-моему, – она замедлила шаг, как перед прыжком, – Тебе необходимо побыть одному.

Она смотрела на меня через сигаретный дым. Я просто посиживал, оцепенев, в ушах шумело. Она продолжила:

– И мне необходимо испытать... пожить по-другому. Хотя тебе, видимо, все равно.

Мне было не все равно. Чрезвычайно даже не все равно.

Но я промолчал...

 

...– Знаешь что, Толик? Вальцовский презент достоин внимательнейшего рассмотрения. Не нередко управляющий полетов угощает пилота. Открывай. – Я закрыл балконную дверь и плюхнулся в кресло.

– Н-да... – Сыч оглядел меня, как будто лицезрел в 1-ый раз. – Нужно бы Фарида позвать, что ли...

Он взялся за рацию.

– Фарид, Сычу ответь.

Я откупорил бутылку, достал засохший хлеб.

– Тут Фарид, кто звал? – Даже по рации глас раздавался, как из тумана. Сыч надавил тангенту:

– Сыч вызывал. Я здесь у Белова, в семьсот двадцатом. Опосля вчерашнего заплыва у бедолаги, кажется, депрессия. Отвык. РП прислал лечущее средство, но доза велика даже для Белоснежного. Имею предложить.

Фарид долго не раздумывал:

– На данный момент поглядим, что там за лечущее средство... Я уже в пути.

Через несколько минут он колобком вкатился в номер, развернул газету – по воздуху поплыл запах горячих лепешек с сыром:

– Наверное у вас с голоду помереть проще, чем с похмелья.

– Это точно. – Сыч сглотнул слюну, протянул Фариду стакан: – Спасибо, кормилец. Ну что все-таки, с позором закончим без славы начавшийся день!

 

Продолжение




Просто 22 факта
Мы работаем для того, чтобы вы летали лучше, чем мечтали… /

подробнее...

Ближайшие полеты

Вторник, 2 Октября и, возможно, Среда, 3 Октября, Кончинка

подробнее...

Наши спонсоры:

Много свежих фото

подробнее...


Copyright ©2002 Vector