О Векторе
Обучение

Магазин
Фотогалерея
Видеогалерея

Творчество
Архив новостей






Программы обучения

Техника

Команда

Места полетов

Клуб

Путешествия

Прайслист

Расписание полётов








Контакты
Тел:
098-11-22-33
e-mail:
abuse@vector-pg.ru



Подписка
на новости





Таковой маленький день

Миша Борисов

– Володя, тебе Казарин звонил. Произнес, что у тебя телефон не берёт.

– А-а-а, я, наверняка, в метро был. Чего же хотел?

Сафонов сбросил с ног высочайшие шнурованные кроссовки, чмокнул супругу в щёку.

– Ой, нос прохладный. – Супруга шутливо поёжилась. – Отправь, накормлю. Алёшку лишь что уложила, не шуми.

– Не буду. – Сафонов прокрался на кухню прямо за супругой, обнял её за талию: – Так чего же хотел Казарин?

– Казарин чрезвычайно извинялся. – Она потёрлась головой о его плечо, улыбнулась: – Ты не ругайся на него сильно, хорошо? Садись, всё горячее... Казарин произнес, что ты его убьёшь.

– И решил заручиться твоей поддержкой, да? – Сафонов устроился около батареи, поёживаясь: под свитером ещё оставался прохладный воздух улицы. – Что он натворил, дипломат доморощеный?

– Ну как тебе сказать... В общем, они чуть-чуть разорвали тандем на старте. Зацепились за какую-то железку. – Супруга поставила тарелки, села напротив. – Он чуток не рыдал, обещал всё отремонтировать. Не убивай его.

– Та-а-ак, – пробурчал Сафонов с набитым ртом. – Сейчас понимаю, почему он до меня не дозвонился. Нет, тандем он, само собой, починит, ранее я не стану его убивать. Но сам факт, что он пробовал договориться с тобой за моей спиной – о-о-о, какое коварство! Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

– Да, государь мой... Володя, он до завтра не успеет. Видимо, разорвали сёрьёзно. – Супруга вздохнула.

Сафонов закончил жевать, почесал затылок.

– Вот тебе раз. На чём же лететь завтра? Удружи-и-ил...

– Возьми "Белль" фиолетовый. Издавна пылится в кладовке.

– Ага, ты пытаешься спасти казаринскую шкуру? Ещё незначительно, о лукавая дама, и я прибью её на дверь твоей спальни... Ничего не выйдет, Оля. На нём строп не хватает. Только-только начал поменять, первого ряда нет ещё – сшить не успели.

Сафонов соображал. Попросить тандем в "Скаймастере"? Им самим летать завтра... Чёрт, как нескладно выходит...

– А стропы взять негде?

– Да где же я возьму стропы в одиннадцать вечера? Накануне выходных? – Сафонов секунду поразмыслил – и здесь же сообразил, где можно взять стропы. Виновато покосился на супругу.

Ольга вздохнула и придвинула телефон.

– Подала мысль на свою голову. Звони, хорошо уж. Снова на все выходные пропадёшь...

Сафонов набирал номер, ощущая теплоту под сердечком. Супруга соображала его – соображала лучше, чем он сам, и Сафонов ощущал угрызения совести. Ольга вышла за него замуж, бросив фехтовать, а ведь до норматива профессионалы спорта ей оставалось совершенно немножко. Опосля рождения отпрыска она ещё больше похорошела, Сафонов любовался ей – и поражался тому, что привлекательная юная дама терпит чудачества человека, которому не сидится на земле.

– Слушаю, – произнесла трубка.

– Привет, Сёмыч. Некто Сафонов волнует на ночь глядя. – Сафонов побарабанил пальцами по столу. – Есть здесь малая проблемка со стропами, вопросец в сроках выполнения...

– Здравствуй, Володя. Что, стропы необходимы ещё вчера?

– Вроде того. Завтра лететь не на чем. У меня "Белль" без первого ряда, выручай.

– Белль-белль-белль... Не уверен, что у меня схема есть. Ежели у тебя есть – приезжай, создадим.

– Схема есть, Сёмыч, мне бы к утру успеть.

– Произнес же – создадим. Приезжай, ночуешь у меня, днем сходу на поле поедешь. Когда тебя ожидать?

Сафонов выжидательно поглядел на супругу. Ольга улыбнулась, понимая, о чём идёт речь, пожала плечами.

– Езжай, Отелло. За это ты отведёшь меня в театр. И казаринская шкура целее будет – мне не нужна его рыжая борода на двери.

– Через час, Сёмыч. Ожидай.

– Завидую я тебе, Сафонов. Как тебя супруга терпит?

– Даже не говори, я сам себе завидую. Правда, сейчас за мной поход в театр.

– Это дело необходимое, ты ещё Ольге спасибо скажешь. Валяй, приезжай. Привет семье.

– Непременно.

– Пока.

Сафонов положил трубку и потянулся к дымящейся чашечке.

– Па, – Алёшка стоял на пороге кухни, потирая кулачком глаза. – Ты чего же ко мне не идёшь?

– Ты для чего босиком выскочил? – Ольга всплеснула руками. – Лешка, где твои тапочки?

Сафонов вскочил из-за стола, схватил отпрыска на руки:

– Что, брат, не спится?

– Не-а. – Лёшка ухватился за толстый ворот отцовского свитера. – Я заснул на чуть-чуть, позже пробудился одним глазом, позже иным...

– Володя, не разгуливай его, а то до часу не уложу.

– Не буду. Не будем разгуливаться – правильно, Алексей? Отправь в кровать, чем подольше спишь – тем скорее весна придёт, достанем велики из гаража, поедем на речку...

Сафонов отнёс отпрыска в комнату, уложил в кровать. Алёшка завозился, устраиваясь.

– Па, я буду спать, а ты мне расскажи чего-нибудь, да?

– Расскажу, расскажу. – Сафонов просунул руку под одеяло, нащупал тёплую ладошку отпрыска. – Что тебе поведать?

– Расскажи про пар-р-раплан.

Алёшка не так давно начал выговоривать букву "р", и Сафонову чрезвычайно нравилось, как твёрдо тот выговаривает "пар-р-раплан". Время от времени, правда, он задумывался, что у четырёхлетнего мальчугана параплан асоциируется с кое-чем вроде паровоза.

– Про параплан? На данный момент расскажу, закрывай глаза.

Сафонов и сам прикрыл глаза, пытаясь призвать на помощь зрительную память. В голове почему-либо возникла чайка, и он произнёс неуверенно:

– Чайка – сероватое крыло...

Поразмыслил ещё незначительно, добавил:

– Яхта – белоснежное крыло.

Позже откуда-то взялись нужные слова, сами по себе сложились в строки, и Сафонов торопливо выговорил их, боясь запамятовать:

– Параплан – крыло цветное, параплану подфартило.

И сам заулыбался, как ребёнок, глядя в коричневые Алёшкины глаза. Алёшка тоже улыбнулся в ответ, ухватился Сафонову за палец:

– А ты на каком цвете завтра полетишь?

– На фиолетовом. "Ежели получится" – поразмыслил Сафонов.

– А фиолетовый – это какой?

– Это ежели на красноватый намазать голубий. Либо напротив, не помню точно.

– А-а-а... – Алёшка закрыл глаза, собрался в комочек. – Кр-р-расиво...

Сафонов посидел ещё незначительно, дождался, пока Алёшкино дыхание не станет совершенно ровненьким. Осторожно выпростал руку, подобрал сползший край одеяла и вышел из комнаты.

– Заснул? – Супруга ожидала его в прихожей. – Чай допей хотя бы.

– Заснул. Слушай, я полез за парапланом.

– Никуда лазить не нужно, вот твой мешок. Я достала, а то ты непременно что-нибудь свалишь. Подвески в машине?

Сафонов обхватил супругу, придавил к себе, чувствуя стройное, гибкое тело:

– Супруга, ты у меня настоящее сокровище.

– Я знаю. – Ольга подняла голову, потёрлась носом о его подбородок. – Но вспоминаешь ты о этом лишь перед отъездом.

– Туше. – Сафонов скорбно поднял глаза к потолку. – И нет мне искупленья...

Ольга вывернулась у него из рук.

– Беги, злодей, покуда отпускаю... Иди, Володя, Сёмыч ожидать будет. Позвони днем.

– Позвоню непременно.

У подъезда Сафонов закашлялся, глотнув морозного воздуха. Пока ковырялся с замёрзшим замком авто двери, в переулок плотоядно метнулась тёмная иномарка, практически бесшумно пронеслась рядом, обдав морозной пылью, и скрылась меж домами, мигнув напоследок ослепительными рубинами хвостовых плавников. Сафонов проводил её взором, передёрнул плечами, забираясь в насквозь промёрзшее авто чрево. Мотор натужно провернулся раз, иной, чихнул и заработал неровно, с усилием прокручивая детали в застывшем масле. Сафонов запихнул руки под мышки – за ледяной руль браться не хотелось. Что-то снутри машинки побулькивало, скрепело, чуток тёплые струйки воздуха потихоньку отправь в салон, и Сафонов повеселел. Ничего, на данный момент и мы пронесёмся по улицам, взметая снежную пыль... Нет, лучше поедем не спеша, наслаждаясь горячим оазисом среди сугробов. Как назло, в машине согреваешься как раз тогда, когда уже пора выходить...

Сёмыч встречал его, раскрыв дверь подъезда. Сафонов взял под мышку мешок с плохим ещё парапланом, запер машинку.

– Чего же это ты меня с таковым парадом встречаешь?

– А домофон работает непонятно как. Пацаны снова расковыряли, инфузории.

Сафонов улыбнулся: в прошлой жизни Сёмыч был биологом. Что побудило его бросить прежнюю работу – Сафонов не знал, но сейчас Сёмыч (в миру Сергей Семёнович Городницкий) замечательно шил стропы, время от времени с огромным наслаждением летал сам и на биолога совершенно не походил. Хотя – кто его знает, как смотрятся биологи? Сёмыч, к примеру, дома зимой носил толстые свитера, "душегрейки", валенки, его худая, чуток сутулая фигура смотрелась незначительно комично.

– Ты, Сёмыч, как моя бабушка – жилетка с мехом, валенки... Платочка лишь не хватает.

– Это у тебя зависть, Володя. Сам бы, наверняка, рад в валенки влезть, а носишь какие-то лапти новомодные.

В комнатушке, где Сёмыч работал, вольного места было незначительно. Всё место занимали катушки со стропами: они висели по стенкам на самодельных штативах, громоздились пирамидами на полу, на диванчике, на подоконнике.

– Садись. – Сёмыч пододвинул табурет к швейной машине. – Давай, что у тебя там.

– Садись, просто сказать... У тебя сесть-то негде. – Сафонов переставил на пол, под ноги коробку с пустыми катушками и уселся в старенькое, просиженное, а поэтому комфортное кресло.

– Хорошо, негде... Нашёл же место. – Сёмыч взял протянутую карту строп, обычным жестом нацепил на нос очки в роговой оправе – и сходу стал похож на серьезного педагога. – Что шьём?

– 1-ый ряд полностью, 2-ой ряд – нижний ярус.

– А остальное есть?

– Есть.

– Покажи.

Сёмыч требовательно протянул руку. Сафонов распустил тесьму на мешке с парапланом, достал готовые стропы. Мастер критически повертел их в руках, разглядывая заделку.

– Хорошо, пойдёт. Хотя лучше бы набор полностью. – Он вернул пучок строп Сафонову, поводил пальцем по схеме, поднялся, ухватил конец ярко-жёлтой стропы с катушки на стенке. – Означает, нижний ярус... Поставлю "двухсоточку", не возражаешь?

– Хоть бельевые верёвки, – Сафонов поёрзал в кресле, усаживаясь поудобнее. – Только бы держали.

– На верёвках далековато не улетишь. – Прищурившись, Сёмыч вдел кончик нити в иглу швейной машины.

– Это по настроению. Смотря где, смотря как и смотря с кем. С чужой супругой, к примеру, положено улетать за речку на чём придётся.

– Да ну? – Сёмыч отмерил стропу по разметке на столе, похожей на каббалистические знаки, пробормотал про себя: "Четыреста 20 – да 5 на усадочку... и вот тут чуть...", сапожным ножиком отхватил избыточное. Сложил петельку, сунул под лапку машины и повернулся к Сафонову: – Почему за речку? С чужой супругой?

– А ты не знаешь разве? Это ста-а-арая история.

– Ты мне ни старенькых, ни новейших не рассказываешь... А за тобой записывать нужно, у вас там вечно что-нибудь случается.

С полётами постоянно было соединено неограниченное количество самых различных баек, а уж с полётами в тандеме – в индивидуальности. Пилотам приходилось подымать в воздух самых различных пассажиров, а те, оказавшись на солидной высоте, вели себя иногда совсем непредсказуемо. Были дамы, которые в воздухе орали: "Мать, это лучше, чем секс! Я хочу ещё!". Ведали про пассажира, который в воздухе вдруг запаниковал, на увещевания не реагировал, начал хвататься за стропы переднего ряда, и пилоту, чтоб избежать подворота крыла, пришлось съездить мужчине кулаком по шлему так, что тот отключился на какое-то время. Перед самой высадкой пассажир очухался, и уже на земле, в ответ на усмотрительный вопросец пилота, как всё прошло, нежданно выставил ввысь большой палец: "Во! Чрезвычайно понравилось..."

– Да я тебе говорил... Хотя, может, и нет. Древняя байка, ей уже года два либо три. Летали тогда рядом с речкой, на той стороне, в лугах. Знаешь те места?

– Ну, знаю. – Сёмыч придирчиво оглядел 1-ый шов, подкрутил что-то в машине. – Ты про чужую супругу давай.

– Ишь ты какой... В общем, обыденный лётный день. Посреди дня подъезжает к полю внедорожник, весь таковой расписной, выходят два парня и девчонка. Мы летаем себе, они в сторонке прогуливаются, поглядывают. Поближе к вечеру задувает крепкий южный, как раз в сторону реки. Солнце садится, мы потихоньку сворачиваемся. Здесь один из этих ребят подступает и вальяжно так интересуется, нельзя ли его супругу "чиста-а-а прокатить". Прокатить можно, отвечаем, лишь как она у вас в юбке полетит? Ей бы штанишки какие-нибудь... Юноша задумывается недолго, стягивает с себя джинсы и надевает на супругу, сам остаётся в трусах по колено. Супруга уже повизгивает от наслаждения. Надеваем на неё подвеску, цепляем к тандему. Катать вызвался Лёшка Котелок...

– Ну-ну, – Сёмыч оторвался от машины, повернулся к Сафонову. – Уже любопытно.

– Любопытно далее будет. Дали старт, подняли их. Девушке отлично, Котелку, видимо, тоже. Лишь ему бы направо – и обратно над стартом пройти, а он отворачивает на лево, его сдувает ветром в сторону реки. Ветерок весёлый таковой... Мы с земли смотрим, как их сносит. Котелок пробует пробиться и так, и этак, уже над водой висит. Выбирать не из чего же – он разворачивается и рулит на высадку за речку.

Здесь юноша начинает интересоваться – куда это его супругу увезли? Мы объясняем: дело такое, "с ветром не поспоришь", супруга твоя в целости и сохранности на колхозном поле за рекой... а ближний мост в 14-ти километрах. Нужно ехать выручать. Юноша кидается к машине, пробует открыть дверь – а дверь заперта, ключи от машинки в джинсах, джинсы на супруге, супруга за речкой...

Сёмыч смеялся до слёз, снял очки, вытирая глаза. Сафонов продолжал:

– В общем, отыскали их во 2-м часу ночи. Котелок крыло сложил, развёл костёрчик и посиживает себе смирно так. А женщина курит его сигареты и названивает по мобильному телефону подругам: "Ой, у меня столько приключений, столько воспоминаний! Мы здесь летали, летали, прилетели куда-то, тут уже ночь, в которой стране нахожусь – не знаю, туземцев ещё не лицезрела..." Вот итак вот, Сёмыч. С подачи Котелка положено чужих жён только за речку увозить.

– Ну тебя, – Сёмыч перевёл дух, покачал головой: – За тобой и правда записывать можно, это нужно же...

– Да хорошо. Ты шей давай, уже ночь на дворе.

– Не торопи, всё создадим, как положено.

Сёмыч разметил ещё несколько строп, отрезал по мерке. Поднялся, выключил люстру, зажёг заместо неё настольную лампу и поднёс спичку к огарку свечки на столе. На свече он традиционно опаливал оплётку строп и кончики ниток в месте заделки, паяльничку не доверял.

Сафонов пригрелся в кресле, вертя в руках обрезок тоненькой, тоньше мм, стропы. На ощупь стропа казалась таковой ненадёжной, что человек несведущий не поверил бы, что таковая ниточка выдерживает сёрьёзные перегрузки. Вот эта, к примеру – девяносто кг на разрыв. Та, которую на данный момент заделывал Сёмыч – двести с маленьким...

За окном снежинки вытанцовывали что-то своё. Под комфортный стрёкот машины Сафонов подрёмывал, размышляя о том, что на данный момент руки профессионалы, выполняя, казалось бы, чрезвычайно простую работу, создают не попросту стропы определённой длины, а нити-нервы, что связывают человека и крыло. Тонкие кевларовые нервишки. Любая ниточка имеет своё место, своё значение, хоть какое натяжение либо ослабление даст знать опытнейшему пилоту о тонких аспектах в поведении аппарата. И когда работа изготовлена правильно, стропы звучат в воздухе, как отлично настроенный инструмент. Славная музыка...

Через прикрытые реснички комната смотрелась удивительно – очертания расплывались, дрожал огонёк свечки, Сёмыч, казалось, делал руками ритуальные пассы, и тень повторяла его движения на стенке... Сафонов улыбнулся, представляя себе, что находится на тайном обряде – мастер исполнял роль служителя, а свеча на столе была лампадой алтаря загадочного бога, покровителя воздухоплавателей... Повинуясь воле этого божества, кое-где в ночном небе плывут облака, огибая горные вершины... Пересекая континенты... Закручиваясь в немыслимые спирали...

– Ты стропы будешь ставить либо нет?

Сафонов открыл глаза. Сёмыч похлопывал его по плечу: – Давай, Володя, просыпайся. Либо до завтра отложим?

Сафонов зевнул, потянулся в кресле.

– На данный момент поставлю... Что, уже готово?

– Готово, готово. Быстро тебя сморило.

– Сколько времени? – Сафонов встрепенулся. – Утро, что ли?

– Время – четверть второго. (Сафонову нравилось, что мастер постоянно говорит "четверть", а не "пятнадцать минут". Было в этом что-то старомодное и основательное.) До утра ещё есть время.

– А-а-а... Кресло у тебя комфортное. – Сафонов потёр лицо, снова зевнул. – Снотворное кресло.

– Не подлизывайся, знаю я тебя. На данный момент настоечки попросишь, позже скажешь, что у тебя глаза слипаются, и придётся мне стропы одному ставить...

– Да поставим на данный момент, поставим. А настойки попрошу, это ты угадал.

Сафонов несколько раз присел, разминая ноги, взялся за мешок с парапланом:

– Куда его?

– Отправь в ту комнату.

Сёмыч задул свечу. Синенький дымок изогнулся необычным иероглифом, медлительно растворяясь в воздухе.

В большой комнате у Сёмыча из мебели были диванчик, сервант и старый сундук, большой, как гараж, с впечатляющей кованой петлёй под висящий замок. Сафонов никогда не лицезрел его открытым, но ему почему-либо казалось, что на изогнутой крышке с обратной стороны должны быть наклеены порыжевшие от времени рисунки: юный усатый Сёмыч с полным "Жорой", рядом – неестественно строгая женщина с косой, спадающей на грудь, а вокруг – сусальные ангелочки. Время от времени Сафонова так и подмывало попросить Сёмыча открыть сундук, но он не решался – а вдруг на крышке окажутся фантики от жевательной резинки, вся романтика пропадёт...

Расстеленное крыло заняло всю комнату, стропы растянулись в коридор. Пока Сафонов рассматривал схему стропления, мастер просто находил разноцветные концы, проворно собирал их в пучки, соединял. Сафонов еле поспевал за ним, время от времени сверяясь со схемой.

Ещё через полчаса работа была закончена. Параплан обрёл недостающие стропы, Сафонов сложил его. Свёрток вышел огромным и в мешок не захотел помещаться.

– Ишь ты, раздобрел. – Сёмыч усмехнулся. – Пригрелся, расправился, отлично ему здесь...

– На данный момент я ему раздобрею. – Сафонов принялся ложить свёрток ещё пополам.

– Не нужно, Володь, – Сёмыч поморщился, глядя, как Сафонов давит свёрток коленями. – Не мучай, ему и так больно! Дай-ка лучше я.

Сёмыч отодвинул Сафонова, опять раскатал параплан по полу и принялся сноровисто сворачивать, что-то бурча себе под нос.

– Ты чего же там, шаманишь, что ли? – Сафонов с любопытством следил за манипуляциями.

– Не шаманю, а уговариваю. Мешок давай. – Сёмыч поднял похрустывающий свёрток, Сафонов подставил мешок, и параплан просто скользнул вовнутрь. – Ну вот, а то сходу давить... Настойку-то будешь?

– Давай уж, уговорил. – Сафонов отряхнул джинсы на коленях.

– Ой-ой-ой, уговорил! Не хочешь – не пей, иным больше достанется...

– Ну хорошо тебе, хорошо, шучу же. – Сафонов отнёс мешок в прихожую, возвратился, схватил Сёмыча под локоть и повёл на кухню. – Это у меня шуточки дурные, а вот твоя настойка – веш-шь именитая, можно сказать – знаменитая...

– Хватит, не подлизывайся.

Сёмыч отодвинул валенком табурет, открыл дверцу шкафа и достал бутыль настойки.

– Тебе завтра лететь... какое там завтра, уже сейчас – 3-ий час! – Сёмыч наставительно поднял ввысь палец. – Так что доза символическая, лишь для поднятия тонуса. Не нужно мне здесь обиженную физиономию строить, больше не дам.

Сафонов принял стакан, скептически прищурился – стакан был полон на треть. Сёмыч негативно покачал головой, и Сафонов, притворно вздохнув, проглотил обжигающую жидкость. Настойка на травках, из которых Сафонову был известен один лимонник, вправду была напитком известным. Ребята не один раз просили рецепт, но Сёмыч лишь усмехался: "Не в рецепте дело, просто нужно с душой подступать. Мне не жаль – берите, делайте, лишь ведь не выйдет ничего, изведёте ингредиенты впустую, а я виноватым окажусь..."

В отличие от магазинных напитков, настойка Сёмыча голову не кружила, быстрее напротив – становилось просто и забавно, накатывало умиротворение. Сафонов зевнул.

– Всё, Володя. Пора на боковую, в восемь я тебя подыму...

Сафонов кивнул, поднялся и прошёл в комнату. Сёмыч сноровисто расстелил кровать, ловко откинув валики у старенького дивана, пожелал размеренной ночи и ушёл к себе. Сафонов с наслаждением растянулся на поскрипывающем пружинном матраце, закинул руки за голову. Закрыл глаза и улыбнулся, представив, что Сёмыч укладывается спать в гамаке из строп. Почему-либо всплыли смешные слова: "Параплану подфартило..."

– Володя, пора.

– Угу. – Сафонов пару раз поморгал, прогоняя остатки сна. Сёмыч ушёл на кухню, кое-чем там гремел. В стёкла било солнце, светлые прямоугольники лежали на половицах. Сафонов протянул руку, потрогал пол – в том месте, куда ложились солнечные лучи, он был ощутимо теплее.

– Сёмыч, а солнышко-то греет вовсю, слышишь?

– Слышу, слышу. – Сёмыч показался в дверях с кухонным полотенцем на шейке. – Недолго зиме осталось, ещё неделька-другая – и всё потечёт... Долго ты валяться будешь? Смотри, без тебя улетят.

– Не улетят. – Сафонов вскочил с дивана так, что пружины обиженно скрипнули, свалился на пол, несколько раз отжался и побежал в ванную. Сёмыч скептически поглядел ему вслед, осторожно присел и отжался 10 раз. Поднялся, хмыкнул, с достоинством поправил на шейке полотенце и прошествовал обратно на кухню, где уже вовсю свистел чайник.

– Поехали со мной, – уговаривал Сафонов за завтраком. – Поехали, Сёмыч. Рванём в тандеме, а?

– Нет, Володь, не поеду. Не люблю по зиме. Вот травка вылезет – и тогда соберёмся, хорошо?

– Как знаешь. А я – в хоть какое время года...

В машине Сафонов насвистывал – голубое небо без одного облачка раскинулось до горизонта, солнце грело так, что "печку" пришлось выключить. Поутру машин было незначительно, поля уже мелькали по сторонам.

Добравшись до места, Сафонов приткнул машинку на обочине, помахал издали ребятам, уже собравшимся на старте, и достал мешок с парапланом. Отошёл в сторонку, прикинул ветер, расправил и поднял тандем, придирчиво разглядывая стропление.

"Отлично тебе в тандеме, – говорил как-то Сафонову новичок. – На старт постоянно без очереди, летай – не хочу!" – "Ага, – отвечал Сафонов. – Это точно, летай – не хочу..."

Сам задумывался тогда: отлично тебе рассуждать... Что лицезреет, допустим, пассажир, когда его везут летом в машине по горной дороге? Слева – горы, справа – море до горизонта, вот доедем – и сперва на пляж, чуть-чуть пожариться на песочке – и в воду... Вдоль дороги – кипарисы выстроились, как почётный караул, тёплый ветерок в окошко, солнышко греет, впереди две недельки отпуска, краса! Шофер, правда, неразговорчивый попался, нет бы анекдотец загнул под настроение – у шоферни их постоянно хватает...

А что у водителя? 2-ая, сцепление, перегазовка – 3-я, пропусти встречного – летают здесь, как обезумевшие, машин накупили совместно с правами... Налево, тормоз, сцепление, перегазовка, 2-ая, тормоз, левее, ещё тормоз – чёрт, по два комплекта колодок за сезон уходит... Подшипник выжимной скоро поменять. Сцепление, перегазовка, 3-я... Отлично пассажиру, отдыхать едет, на данный момент ещё смешной рассказ попросит поведать...

Пассажир – он пассажир и есть. Сиди себе, глазей на окружающие красы, всё остальное сделает пилот. "Летай – не хочу"... Хотя на старт – в самом деле без очереди, это правда.

Сафонов положил тандем на снег, возвратился к машине, вытащил подвески пилота и пассажира и принялся их осматривать. Наморщил нос, когда в глаза попал солнечный кролик, отразившийся от блестящей пряжки. Солнце вправду било ярко, приходилось прищуриваться.

Позвонил домой. Алёшка ещё спал, супруга разговаривала негромко. Послав в трубку тыщу поцелуев, Сафонов получил в ответ один, но таковой, что в ухе зазвенело; Ольга тихонько смеялась.

Сафонов убрал телефон, ещё раз оглядел старт из-под руки и принялся натягивать комбинезон. За спиной послышался шум двигателя – приехал Кузьмин, осторожно припарковался, стараясь не заползти в сугроб. Сафонов уже застёгивался, когда Сергей подошёл и протянул руку.

– Привет, Володя.

– Привет. Незначительно народу сейчас. Что-то Стаса Жильцова не видно...

– Володя, здесь такое дело... – Кузьмин переминался с ноги на ногу, отводя в сторону глаза. – Стас разбился.

– Сильно? – у Сафонова нехорошо засосало под ложечкой.

– Сильно... Совершенно разбился. – Кузьмин говорил куда-то в сторону, слова звучали невнятно.

– Ну что ты тянешь? – Сафонов ухватил его за отвороты куртки, встряхнул, как будто тот был в чём-то виноват, а у самого уже холодело снутри, и дальнейшие расспросы казались бессмысленными – какая сейчас разница, как всё это вышло? Что-то перевернулось в мире, что-то сломалось такое, что не обязано было сломаться никогда...

– Да я сам практически ничего не знаю, – виновато, как будто оправдываясь, давился словами Кузьмин. – Позавчера, в Толубеево... На западном склоне, кажется... Он расползался с кем-то. С чайником каким-то. Кажется, чайник его подрезал, Стаса попал в "спутку", его сложило... Он в склон вышел. Камень там... А чайнику – ничего... И чего же ты орёшь на меня?

– Извини... – Сафонов медлительно разжал руки, поправил на Кузьмине куртку. – Сигареты есть?

– Ты же бросил. – Кузьмин достал пачку "Кэмела", с опаской посматривая на Сафонова.

– Тебе что, жаль?

– Да нет... На, кури. – Он протянул Сафонову сигареты, чиркнул зажигалкой.

– Угу. – Сафонов сел прямо в снег, привалился спиной к машине, чувствуя, как першит с непривычки в горле. День наливался нереальностью, Сафонов лицезрел свою руку, держащую сигарету, так, как будто она была чужой.

Кузьмин шмыгнул носом, подёргал заевшую "молнию" на нагрудном кармашке.

– К ребятам пойду. – И, отойдя шагов на 5, обернулся:

– Незачем было на меня кричать. Мне Стас тоже не чужой.

– Извини. Извини, Серёга. – Сафонов пожевал губу. – Ты ребятам не говори пока... Пусть день долетают расслабленно, хорошо?

– Хорошо.

Кузьмин повернулся и пошёл на старт, а Сафонов прикрыл глаза, чувствуя, что не охото больше глядеть в обманчиво ласковое небо. Кружилась голова от крепкой сигареты.

"Стас, дорогой ты мой Стасище, постоянно таковой скупой до неба... Как это, а?" – Сафонов вспоминал, что в прошедший раз они так не попрощались, Жильцов махал ему рукою из отъезжающей машинки... Сафонов хотел ему что-то сказать, какую-то мелочь. Пустяк некий. Ах да, про кассету с фильмом – Стас находил этот кинофильм... Мысли путались в голове: "Куда сейчас эту кассету? У него супруга на 5-ом месяце... Подвеску новейшую купил, прыгал от радости, хвастался, как ребёнок... Всё, что остается – пара строк в рубрике "Лётные происшествия"... Ошибка пилота и камень на кладбище..."

Сафонову ясно вспомнился вечер в Крыму, когда они с Жильцовым засиделись за местным душистым вином далековато за полночь. Стас вдруг оборвал неторопливо тёкший разговор, и, помолчав секунду, произнес: "Знаешь, Володя, ежели я когда-нибудь умру... – и Сафонов тогда подивился про себя этому доверчивому "ежели", – я хочу... ну, может, это напыщенно звучит... я хочу, чтоб останки мой развеяли в небе. С параплана. Либо с "дельты". Ну в последнем случае с воздушного шара". – "Странноватые у тебя желания". – "Да ничего странного. Тупо же валяться в 2-ух метрах под землёй, ежели можно летать". – "А ежели захочут навестить, цветы принести, где тебя находить?" – "А везде. И ходить не нужно никуда, я постоянно буду в небе". – "В всякую погоду?" – "Погоду, – он улыбнулся, – я обеспечу".

Ежели кому и везло с погодой – так это ему. В самое беспросветное и мокрое утро, когда все уже собирались разъезжаться, возникал Стас и вставал на пути каравана.

"Не пущу! – он разводил в стороны руки. – Даже не думайте! Вам что, летать не охото? Подождать всего полчасика – и будет погода! Ну ребята, ну что вам стоит – всего немножко подождать! Всё равно уже приехали, не полетаем – день напрасно пропадёт..."

Он кидался от 1-го к другому, уговаривал, упрашивал, ругался, и летучая братия, утомившись спорить, соглашалась подождать полчаса. Быть может, Стас и в самом деле знал какое-то заклинание, так как через полчаса, максимум – через 40 минут его горячее желание подняться к небу пробивало в облаках дыру, дождик стихал, выглядывало солнце – и на высохшую травку ложились крылья, старт оживал. Первым, естественно, выпускали Стаса, и он счастливо кричал с высоты: "Хорошо-то как! Если б вы знали, как здесь отлично!"

Равномерно все к этому привыкли, и когда погода хандрила, начинали находить Жильцова. "Где наш Гидрометцентр? Что означает – не приехал ещё? Звоните ему, нам летать нужно, пусть сюда мчится и погоду налаживает".

Сафонов застыл, заглянув в пустоту, которая образовалась снутри. "Параплану подфартило..."

Наверняка, земля не может простить попыток оторваться от поверхности – и тогда небо конфискует неугомонную пилотскую душу...

– Володя, а у меня для тебя пассажир есть.

Сафонов, вздрогнув, открыл глаза. Рядом стояла Светка, молоденькая девчушка в комбинезоне с закатанными рукавами. За дюймовочкины габариты её звали Крохой; ребята кидались на помощь, когда она вел войну с большущим, не по размеру, крылом. Парапланов для её веса просто не было.

– Тандема сейчас не будет. – Сафонов тяжело поднялся и принялся укладывать рюкзак, стараясь не глядеть в небо. Через синеву над головой проглядывала бездонная пропасть.

– Володечка, миленький, ну что тебе стоит? Всего один разок...

– Я что, плохо объяснил? – Сафонов выпрямился, разозлившись на подвеску, которая никак не хотела улечся. – Тандема. Сейчас. Не. Бу-дет.

Светка растерянно улыбнулась, хотела сказать что-то, но передумала, помедлила секунду, повернулась и пошла по полю, неудобно вытаскивая из сугробов ноги в тяжёлых ботинках.

Сафонова как будто толкнули в спину. Он сорвался с места, в три прыжка догнал даму, удержал за плечо:

– Погоди, Кроха... Не сердись, хорошо? Что-то у меня с головой сейчас... Где твой пассажир?

– Вон там. – Светка показала пальцем на мужчину, стоявшего у кромки поля, и упрятала руки за спину. – Это папа мой... Он издавна хотел поглядеть, где это я пропадаю. Ты правда его прокатишь?

– Прокачу, прокачу. – Сафонов полез в кармашки. – Прокачу... У тебя сигареты нет? Хотя какие тебе сигареты, ты и так малая.

– Я на данный момент принесу, Володечка. Возьму у ребят и принесу. – Кроха благодарно хлопала длинноватыми ресничками.

– Да не нужно, это я так... Ты иди, летай. Да, и скажи Кузе, пусть поглядит разрывное звено на тросу.

– Отлично, Володечка.

– Иди, иди.

Сафонов возвратился к рюкзаку, достал наполовину торчащую подвеску и пошёл к кромке поля, где стоял мужчина. Тот провожал очами поднимающийся в небо параплан.

– Здрасти.

– День хороший. – Мужчина прочно пожал протянутую руку.

Сафонов отметил про себя выправку и проседь в аккуратной стрижке собеседника. "Наверняка, военный. Оделся верно – куртка охотничья, унты. Майор? Подполковник?"

– Означает, в небо охото?

Мужчина кратко кивнул. "Неразговорчив..."

– Ну что ж, отправь.

Сафонов повёл его на старт, по дороге рассказывая о дальнейшем полёте – в который уже раз излагая всё то, что необходимо знать для первого раза пассажиру. Мужчина слушал пристально, кивал, иногда отвечал односложно: "Есть... Сообразил..."

На старте мужчина молча поворачивался, пока на нём застёгивали ремни подвески. Кроха стояла в сторонке, лукаво посматривая на отца. Сафонов машинально инструктировал пассажира, стараясь заглушить странноватые, прохладные мысли: "Для чего-то я туда лезу... Снова... Стасу на земле тоже чего-то не хватало... Для чего?"

Сафонов прошёлся по кромке крыла, чуток расправил серединку. Возвратился на стартовую позицию, проверил, как пристёгнут пассажир, пристегнулся сам, и, наклонившись, обычно повторил:

– На данный момент нам необходимо бежать, отлично бежать... От этого зависит, как быстро мы взлетим.

Мужчина обернулся, кивнул, и Сафонов опешил тому, как поменялось у пассажира лицо – тот как будто помолодел лет на 20, таковым предстартовым волнением вдруг засветились глаза.

Кузя прицепил к отцепке колечко троса, уходящего по снегу к лебёдке. В очах у него застыло странноватое выражение – какая-то детская слабость, невозможность выговориться... Сафонов кивнул ему, засёк направление, по прежнему думая о своём. "Параплану подфартило..."

Дали старт.

– Пока стоим... – Сафонов чувствовал ладонями подрагивающие вольные концы строп. Трос натянулся, зазвенел. – Стоим... Всё, отправь.

Крыло взметнулось из снега, жадно вдохнув ветер. Сафонов чуток придавил левую, не забывая подбадривать пассажира:

– Бежим, бежим!

Пассажир бежал отлично, Сафонов дал ему подабающее. Крыло, поколебавшись мгновение, приподняло обоих – и планетка ушла из-под ног, продолжая своё вращение уже без их.

– Можно усесться.

Сафонов посодействовал пассажиру, придвинув подвеску коленями, оглядел крыло. Снега отдалились, становясь белоснежным фоном на контурной карте, дорога со стоящими на ней машинами быстро перевоплотился в черту, пересекающую эту карту наискосок. Справа блеснул на солнце купол колокольни, традиционно сокрытый холмиком. Подрагивал трос, передавая вибрации от лебёдки. Сафонов подровнял курс, поправил манжету комбинезона – струйка-змейка прохладного воздуха просачивалась до локтя, по коже бегали мурашки. Стало видно, как далековато впереди ползёт, извиваясь зелёной гусеницей, электричка. Сафонов оглядел небо, проследил взором инверсионный след, нашёл крохотный блестящий самолётик – иголку, которая тянула по голубому шёлку пушистую нить.

Трос ослабел – оператор сбавил тягу.

– Отцепляемся.

Пассажир потянул ручку отцепки. Кольцо скачком высвободилось, отпуская поднявшихся в небо. Сейчас ничто не связывало их с земной поверхностью – трос, материнская пуповина планетки, ложился в снега, чтоб поднять в небо остальных. Парашютик на конце троса ушёл вниз, смешно вращаясь, Сафонов "отжался" на клевантах, придерживая крыло. Стало тихо, чрезвычайно тихо – земные звуки остались на земле, было слышно, как поют стропы в прозрачном воздухе. Сафонов снова прошёлся взором по крылу, проверил рукою натяжение строп – молодец Сёмыч, всё в норме, аппарат звучит как следует.

Пассажир заворожённо смотрел вниз, а Сафонов, зная, каким маленьким покажется 1-ый полёт, наклонился к его уху, обычно переходя на "ты":

– Да брось глядеть под ноги. Подними голову, подними, обернись вокруг...

Мужчина послушно поднял голову, слегка повёл взором слева направо... и оцепенел. Сафонов остро позавидовал ему – зимняя, с дымкой по горизонту картина, обычная пилотскому взору, высветилась незнакомыми красками человеку, в первый раз увидевшему небо на расстоянии вытянутой руки. Пассажир посиживал бездвижно, Сафонов незначительно забеспокоился:

– Ты как там, ничего?

Пассажир чуток повернул голову, кивнул, и Сафонов легонько взял на себя правую клеванту:

– Ну и отлично. На данный момент развернёмся, пройдём над стартом, помашем ручкой.

Про себя Сафонов решил, что полёт будет размеренным, без выкрутасов. Различным пассажирам необходимо различное – одним охото, чтоб дух захватывало, как на аттракционах в парке, а иным нравится просто плыть в воздухе. Сафонов ощутил, что пассажир незначительно расслабился – ужас неизвестности прошёл, осталось любопытство и восторг, которые, повзрослев, люди так кропотливо скрывают.

Они прошли над стартом, сделали несколько плавных разворотов, медлительно снижаясь. Цветные лепестки парапланов на снегу приближались, стало видно, что фигуры меж ними не стоят на месте, а передвигаются, смешно шевеля ручками. Вот ярко-синий лепесток расправился, наполнился воздухом и стал нерасторопно подниматься – отсюда троса не было видно, и казалось, что параплан набирает высоту сам по себе, унося ввысь человечка, ухватившегося за паутинки строп.

Сафонову стало больно от мысли, что Стас так не успел обзавестись своим крылом.

– На высадке лучше встать на ноги. – Сафонов сам не увидел, что автоматом произнёс эти слова на подходящей высоте. – Выпрямляемся...

– Уже? Ага... – Пассажир послушно выпрямился в подвеске, Сафонов "зажал" аппарат, и они коснулись земли практически с нулевой скоростью. Подбежавшие ребята посодействовали погасить купол.

Сафонов расстегнул подвески, снял с пассажира шлем.

– Ну как, пап? – Подбежавшая Кроха тормошила отца, который стоял, озираясь вокруг, с непроизвольной широкой ухмылкой на лице. – Ну скажи, скажи!

Пассажир обернулся к Сафонову, веря не веря в происшедшее, ухватил его за руку и долго тряс, приговаривая:

– Ну, юноша... Ну, спасибо! Здорово, ох и здорово, а? Я ведь не верил, ей-богу...

Сафонов смотрел в его счастливые глаза, от которых протянулись к вискам гусиные лапки морщинок, и почему-либо вспоминал глаза Алёшки. И глаза Стаса.

Пассажир схватил Кроху в охапку, придавил к себе:

– Какая же ты счастливая, дочь! Какие вы все счастливые...

Он так щедро выплёскивал удовлетворенность на окружающих, так искренне благодарил, что Сафонов, вообщем не собиравшийся летать сейчас, нежданно для себя предложил:

– А ещё разок?

– А можно? – Мужчина встрепенулся. – Я бы с радостью.

– Ежели душа просит – необходимо.

Они опять вышли на старт, и, уже пристёгнутый к тросу, пассажир доверчиво произнес Сафонову:

– Я ведь когда-то в лётное хотел... Не прошёл по здоровью.

Во 2-м полёте он был разговорчив, шутил и сам хохотал нехитрым шуточкам. Сафонов передал ему клеванты, и пассажир осторожно взял ручки, сходу посёрьёзнев. Сафонов положил руки сверху, помогая управлять. Они создали несколько обычных поворотов – мужчина радовался, как ребёнок, что аппарат ему подчиняется.

Позже, на старте, Сафонов спросил Кроху:

– Отец у тебя – военный, правильно? Полковник?

– Полковник? – Кроха смешно наморщила нос. – Генерал-лейтенант ракетных войск и артиллерии, а ведёт себя, как мальчик, я его издавна таковым не лицезрела. Здорово, что он приехал, правда?

Полёты продолжались до сумерек. Сафонов незначительно забылся, занимаясь повседневными делами. Уже складывая параплан, он встретился взором с Кузьминым – и даже вздрогнул, сходу вспомнив о Стасе. Прошедший день потускнел.

Скоро совершенно стемнело. Машинки разъезжались, поводя по сугробам жёлтыми усами фар. Уехал счастливый генерал. Потихоньку остались лишь те, кто летал постоянно. Снаряжение было уложено; перешучивались, допивая остатки кофе из термосов.

Сафонов подошёл к Кузе.

– Скажи ребятам.

Кузьмин долго мялся, позже шмыгнул носом и тронул Сафонова за плечо.

– Скажи ты. У тебя лучше получится.

– Лучше? – Сафонов горько усмехнулся. – Лучше уже не будет...

– Скажи ты, Володь. Ну пожалуйста.

– Хорошо. Ребята... – Сафонов прочистил гортань, собираясь с духом: предстояло плеснуть бедой в эти счастливые лица. Понемногу смолкали дискуссии, люди оборачивались к нему и застывали, почувствовав что-то тревожное. Он радовался каждой секунде отсрочки, но когда стих в конце концов хохот и стало слышно, как ветер шуршит по насту ледяной крупой, Сафонов отважился:

– Ребята, Стас Жильцов умер...

Ввалившись домой, Сафонов стряхнул на пороге снег и утомилось прислонился к стенке. Супруга расстегнула на нём "молнию" куртки, провела рукою по щеке с дневной щетиной:

– Алёшка без тебя не ложится. Иди к нему. Да, звонил Казарин – я произнесла, что он временно помилован. Я не ошиблась?

– Нет, отменная моя, ты не ошиблась. – Сафонов уткнулся супруге в плечо, обнял и застыл, дыша запахом её волос: – Все помилованы. Казнить вообщем никого нельзя, жизнь и без нас машет топором...

Ольга не шевелилась, хотя жёсткая складка сафоновской куртки резала ей плечо. Через минутку, когда она ощутила, что супруг вздохнул, она мягко отстранилась, ещё раз провела ладонью по небритой щеке и подтолкнула Сафонова к двери комнаты:

– Иди, Алёшка ждёт.

Отпрыск сел на постели, увидев Сафонова.

– Па, расскажи мне ещё про пар-р-раплан. Ты вчера говорил, а я запамятовал. И мать не знает.

– На данный момент расскажу. – Сафонов присел на пол рядом с постелью. – Ложись.

– Смешно, когда ты сидишь – таковой небольшой сходу, – Алёшка хихикнул. – Всё, я лёг. Рассказывай скорей.

Сафонов протянул руку, Алёшка обычно ухватил его за палец и затих, подглядывая одним глазом. Сафонов облокотился на подушечку и начал вспоминать:

Чайка – сероватое крыло,

Яхта – белоснежное крыло.

Параплан – крыло цветное,

Параплану подфартило...

Вошедшая через пару минут Ольга увидела, что Сафонов спит, неловко пристроив голову на край Алёшкиной кровати, и тревожно хмурится во сне, а Алёшка гладит его по волосам и шёпотом приговаривает:

– Пар-раплану подфартило...





Просто 22 факта
Мы работаем для того, чтобы вы летали лучше, чем мечтали… /

подробнее...

Ближайшие полеты

Вторник, 2 Октября и, возможно, Среда, 3 Октября, Кончинка

подробнее...

Наши спонсоры:

Много свежих фото

подробнее...


Copyright ©2002 Vector