О Векторе
Обучение

Магазин
Фотогалерея
Видеогалерея

Творчество
Архив новостей






Программы обучения

Техника

Команда

Места полетов

Клуб

Путешествия

Прайслист

Расписание полётов








Контакты
Тел:
098-11-22-33
e-mail:
abuse@vector-pg.ru



Подписка
на новости




Имеющий крылья

 

Эдмонд Гамильтон

***

Доктор Хэрримэн тормознул в коридоре у родильного отделения и спросил:

-- Ну, как там эта дама из 27-ой?

Глаза пухленькой курчавой медсестры погрустнели.

-- Она погибла через час опосля родов, - ответила она. - У неё было слабенькое сердечко.

Доктор кивнул, и его худощавое, гладко выбритое лицо отразило внутреннюю сосредоточенность.

-- Да, я напоминаю, она и её супруг пострадали при электрическом разряде в метро годом ранее. Супруг погиб не так давно. Как ребёнок?

Медсестра замялась:

-- Очаровательный, здоровый малыш, лишь...

-- Что - лишь?

-- Лишь у него горб на спинке, доктор.

Доктор Хэрримэн в сердцах выругался.

-- Чертовски не подфартило парню! Родился сиротой, да ещё и калека. И с неожиданной решимостью он добавил:

-- Я осмотрю новорождённого. Может быть, ещё не всё потеряно.

Но когда он совместно с медсестрой склонился над кроватью, где, проголодавшись, кричал красноватый, сморщенный Дэвид Рэнд, он покачал головой.

-- Нет! Эту спину уже не выпрямишь. Грустно!

Всё красноватое тельце Дэвида Рэнда было таковым же ровненьким и правильным, как у хоть какого новорождённого младенца, не считая его спины. Лопатки на ней торчали с обеих сторон в виде 2-ух выступов, закругляющихся к нижним рёбрам.

Эти два горба-близнеца имели в своём выпуклом изгибе такую удлинённую и обтекаемую форму, что даже не выглядели уродством. Бывалые руки доктора Хэрримэна осторожно прощупали их. Выражение озадаченности промелькнуло на его лице.

-- Что-то не похоже на обычную деформацию, - вдумчиво произнёс он. - Поглядим, что покажет рентген. Скажите медику Моррису, чтоб приготовил аппарат.

Доктор Моррис, коренастый рыжеволосый юный мужчина, с жалостью поглядел на орущего младенца, лежавшего перед рентген-аппаратом.

-- Бедняжка! Таковая спина - не подарок, - пробормотал он. - Готовы доктор?

Хэрримэн кивнул:

-- Давай.

В аппарате что-то щёлкнуло и затрещало. Хэрримэн приложил глаза к флюороскопу и оцепенел. Прошла долгая, напряжённая минутка, пока он не оторвался от собственных наблюдений. Его худощавое лицо было смертельно бледноватым, и медсестра недоумевала, что могло так взволновать его.

Заплетающимся языком Хэрримэн произнес:

-- Моррис! Взгляни сюда. Либо я сошёл с разума, либо вышло что-то неосуществимое.

Моррис, озадаченно наблюдавший за своим начальником, поглядел в аппарат и отшатнулся.

-- О, Боже! - воскрикнул он.

-- Ты тоже это видишь? - произнес доктор Хэрримэн. - Означает, я в своём уме. Но это... О, такового в истории населения земли ещё не было!

-- И кости тоже... полые... и строение скелета всё другое... - бессвязно бормотал он. - И весит он...

Нетерпеливым движением он переложил младенца на весы. Стрелка покачнулась.

-- Поглядите! - воскрикнул Хэрримэн. - Его вес в три раза меньше, чем должен быть при его росте.

Рыжеволосый доктор Моррис не сводил зачарованного взора с круглых выступов на спине младенца.

-- Но этого просто не быть может... - хрипло произнес он.

-- Но это есть! - оборвал его Хэрримэн. Его глаза сверкали от возбуждения. - Конфигурации в генетической програмке! - воскрикнул он. - Лишь в этом быть может дело. Действие на плод...

Он хлопнул кулаком по ладошки.

-- Я сообразил! Электрический разряд, от которого пострадала мама ребёнка за год до его рождения. Вот что случилось: выброс твердой радиации, который задел и изменил его гены. Ты помнишь опыты Мюллера...

Любопытство медсестры взяло верх над субординацией. Она спросила:

-- Что-то случилось, доктор? Что-нибудь с его спинкой? Либо что-нибудь ещё ужаснее?

-- Ещё ужаснее? - переспросил доктор Хэрримэн. Переведя дыхание, он произнес медсестре:

-- Этот ребёнок, этот Дэвид Рэнд - неповторимый вариант в истории медицины. Таковых, как он, никогда - как понятно - не было, и то, что с ним произойдёт, не происходило ещё ни с одним человеком. И всё благодаря электрическому уровню.

-- А что с ним произойдёт? - испуганно спросила медсестра.

-- У этого ребёнка будут крылья! - заорал Хэрримэн. - Это зачатки крыльев, которые чрезвычайно скоро прорежутся и возрастут так же, как прорезаются и растут у птенца. Старшая медсестра смотрела на него, не мигая.

-- Вы шутите, - в конце концов произнесла она в тупом недоумении.

-- Господи, неуж-то вы думаете, я стал бы шутить по такому поводу? - не унимался Хэрримэн. - Я, понимаете ли, не меньше вас поражен, хотя у меня и есть научное разъяснение. Строение этого ребёнка полностью различается от строения человека. Кости у него полые, как у птицы. Кровь, возможно, тоже иная, и весит он только одну третью от веса обычного младенца. А его торчащие лопатки - это проекция костей, к которым крепятся несущие мускулы. Рентген ясно указывает рудиментарные перья и кости самих крыльев.

-- Крылья! - как во сне, повторил Моррис. Через секунду его озарило:

-- Хэрримэн, этот ребёнок сумеет...

-- Да, этот ребенок сумеет летать! - заявил Хэрримэн. - Я в этом уверен. По всему видно, что крылья будут большими, а его тело так легче обычного, что они без усилий подымут его в воздух.

-- Господи, Боже мой! - запричитал Моррис. Он диковато поглядел на младенца. Тот закончил кричать и слабо шевелил пухлыми ручками и ножками.

-- Быть этого не может, - произнесла медсестра, прибегая к здравому смыслу, - как могут у ребёнка, у человека быть крылья? Не долго думая, доктор Хэрримэн ответил?

-- Причина в глубочайших конфигурациях генетической структуры. Гены, как вам понятно, это мелкие элементы, отвечающие за строение хоть какого существа. При изменении генной структуры меняется строение потомства, чем обусловлены различия в цвете, форме и всём остальном у деток. Эти различия зависят от сравнимо маленьких конфигураций в генах.

Но генетическая структура родителей этого ребёнка в корне поменялась годом ранее. Электрический разряд был должен сильно воздействовать на их генные структуры. Мюллер из Техасского института доказал, что эти структуры могут быть существенно изменены радиацией, и что по строению тела потомство будет сильно различаться от родителей. Происшествие в метро породило совсем новейшую структуру в родителях ребёнка, что и привело к превращению его в крылатого человека. Он является тем, что биологи традиционно именуют мутантами.

Моррис встрепенулся:

-- Боже правый, что будет твориться в газетах, когда они доберутся до данной истории!

-- Они не должны до неё добраться, - заявил доктор Хэрримэн. - Рождение этого ребёнка - одно из величайших событий в истории биологии, и оно не обязано стать дешевенькой сенсацией. Мы должны хранить его в абсолютной тайне.

Продержаться им удалось три месяца. За это время небольшой Дэвид Рэнд получил в больнице отдельную комнату, и хлопотали о нём лишь старшая медсестра и два доктора. В течение трёх месяцев предсказание доктора Хэрримэна на сто процентов подтвердилось. Округлые выступы на спине ребёнка росли с неописуемой быстротой, и в итоге теплая кожа прорвалась под напором 2-ух малеханьких костистых отростков, в каких безошибочно угадывались крылья.

Небольшой Дэвид дико орал в эти дни, когда у него резались крылья. Эта боль была намного посильнее той, от которой мучаются младенцы при возникновении зубов. Но два доктора всё смотрели и смотрели на его крылышки, даже сейчас с трудом веря своим очам.

Они лицезрели, что ребёнок также отлично заведует этими крыльями, как своими руками и ногами, - с помощью мощных мускулов у их основания, которых нет ни у 1-го человека. И ещё они лицезрели, что, хотя Дэвид и растёт, его вес всё также составляет одну треть от нормы младенца его возраста, и что у него очень стремительный сердечный ритм, а кровь намного горячее, чем у хоть какого человека.

И, в конце концов, это вышло. Старшая медсестра, не способен больше скрывать разрывавшую её ужасную новость, поведала о неё родственнице под строжайшим секретом. И через два дня история возникла в нью-йоркских газетах.

У дверей больницы выставили охрану для отпора ухмыляющихся репортёров, которые явились для сбора фактов. Они все были настроены откровенно скептически, и заметки писались в ироническом тоне. Публика потешалась. Ребёнок с крыльями! Какую утку они подсадят в последующий раз?

Но через некоторое количество дней тон заметок поменялся. Кое-кто из больничного персонала, заинтригованный газетной шумихой, заглянул в комнату, где пускал пузыри Дэвид Рэнд, разбрасывая своими ручками, ножками и крылышками. Они печатно пролепетали о том, что вся история была незапятанной правдой. Одному из их, энтузиасту фото, даже удалось сделать снимок младенца. Какой бы нечёткой фото ни была, она очевидно изображала ребёнка с какими-то крыльями, возрастающими из его спины.

Больница перевоплотился в осаждённую крепость. Репортёры и папарацци колотили двери и скандалили со особым нарядом милиции, выставленным для охраны. Наикрупнейшие информационные агентства давали медику Хэрримэну огромные суммы за рассказы и фото крылатого ребёнка, предназначенные лишь для их. Публика принялась с жадностью всасывать любые сведения.

В итоге медику Хэрримэну пришлось сдаться. Он разрешил группе из 12-ти репортёров, фотографов и видных физиологов посетить ребёнка. Дэвид Рэнд лежал, осмысленно глядя на их голубыми глазками, ухватившись за большой палец на ножке, а у видных физиологов и журналистов глаза лезли на лоб.

Физиологи произнесли:

-- Это неописуемо, но это факт. Никакого подлога - у ребёнка вправду есть крылья.

Репортёры набросились на Хэрримэна с вопросцем:

-- Когда он подрастёт, он сумеет летать?

Хэрримэн ответил коротко:

-- Пока мы не можем сказать, как будет он развиваться в предстоящем. Но ежели развитие продолжиться так, как оно идёт на данный момент, он сумеет летать.

-- Боже, пустите меня к телефону! - застонала одна из газетных ищеек. У телефонов одномоментно образовалась куча-мала.

Доктор Хэрримэн дозволил сделать несколько фото, а потом, не церемонясь, выставил визитеров за двери. Но газеты, естественно, на этом не успокоились. Имя Дэвида Рэнда на последующее утро стало самым известным в мире. Фото уверили даже отъявленнейших скептиков.

Именитые биологи выступали с необъятными статьями по теории генетики, объяснявшими возникновение ребёнка. Антропологи размышляли о способности существования крылатых людей, схожих этому, ссылаясь на легенды о гарпиях, вампирах и летающих людях. Чокнутые сектанты лицезрели в рождении ребёнка знамение близкого конца света.

Театральные агенты давали фантастические суммы за преимущество показа Дэвида в стерильном стеклянном кубе. Газетчики передрались друг с другом за право первой публикации новостей от доктора Хэрримэна. Тыщи компаний умоляли реализовать имя ребёнка для заглавий игрушек, детского питания и всякой дребедени.

А виновник всего этого бума гукал, пускал пузыри и время от времени разражался кликом в собственной кровати, не забывая энергично хлопать возрастающими крыльями, от которых разум за разум зашёл у целого мира. Доктор Хэрримэн смотрел на него в глубочайшей задумчивости.

-- Я заберу его отсюда, - произнес он. - Управляющий жалуется, что скопище людей и неизменная суматоха наносят вред больнице.

-- А куда вы его денете? - поинтересовался Моррис. - У него нет ни родителей, ни родственников, а такового ребёнка и в приют не отдашь.

Доктор Хэрримэн принял решение:

-- Я оставлю практику и на сто процентов посвящу себя наблюдению за развитием Дэвида. Я оформлю юридическое опекунство над ним и буду воспитывать его где-нибудь подальше от этого сумасшествия - на полуострове либо вроде того, ежели найду, естественно.

Хэрримэн отыскал такое место - полуостров на реке Майн, полоску бесплодных песков с захудалыми деревцами. Он арендовал его, выстроил бунгало и привёл сюда Дэвида Рэнда и пожилую няньку-экономку. Ещё он взял с собой впечатляющего вида сторожа-норвежца, который был незаменим в борьбе с репортёрами, пытавшимися посадиться на полуостров. Им приходилось наслаждаться перепечаткой фото и статей о развитии Дэвида, которые доктор Хэрримэн предоставлял для научных изданий.

Дэвид рос быстро. В 5 лет он был небольшим крепышом с золотистыми волосами, и крылья его выросли и покрылись маленькими бронзовыми перьями. Забавно размахивая ими, он бегал, хохотал и играл, как все детки.

В 10 лет он полетел. К этому времени он растянулся, его сияющие бронзовые крылья доходили ему до пяток. Когда он прогуливался, посиживал либо спал, крылья были плотно сложены на его спине, наподобие бронзового панциря. Но когда он расправлял их, с обеих сторон они оказывались длиннее раскинутых рук.

Доктор Хэрримэн намеревался с течением времени разрешить Дэвиду пробы полета, фотографируя и следя все стадии процесса. Но вышло по другому. В первый раз Дэвид полетел так же естественно, как вылетает из гнезда птенец.

Сам он никогда в особенности не задумывался о собственных крыльях. Он знал, что у доктора Джона, как называл он доктора, нет таковых крыльев, и что ни у Флоры, тощей старенькой няньки, ни у Хольфа, улыбчивого охранника, их тоже нет. Остальных он не лицезрел, и потому представлял, что весь остальной мир делится на людей, у каких есть крылья, и людей, у каких их нет. Но он не знал для чего же они необходимы, хотя, бегая, обожал хлопать и махать ими и, к тому же, они подменяли ему рубаху.

И вот, в одно апрельское утро, Дэвид нашел, для чего же у него крылья. Он взобрался на высочайший засохший дуб, чтоб заглянуть в птичье гнездо. Смутное чувство родства с крылатым народом малеханького острова принуждало его очень интересоваться птицами. Он пытливо приценивался к их жизни, скакал и хлопал в ладоши, глядя, как они носятся и кружатся над его головой, следя, как каждой осенью они устремляются на юг, а каждой весной - на север.

В то утро он забрался практически на самую верхушку старенького дуба, ближе к гнезду, которое выследил. Его крылья были плотно сложены, чтоб не мешать. И вот, когда до цели оставался один шаг, его нога опустилась на гнилостную кору мёртвой ветки. Невзирая на свою поразительную легкость, он был довольно тяжел для того, чтоб ветка хрустнула, и он полетел прямиком на землю. Взрыв инстинкта произошел в мозгу Дэвида, когда он, как камень, летел вниз. Кроме его воли крылья с шумом и свистом открылись. Он ощутил, как его подбросило так, что чуток не вывихнуло плечи. И вдруг - о волшебство! - он больше не падает, а плавненько скользит вниз в размахе упруго натянутых крыльев.

Его скрытое естество вырвалось наружу высочайшим, звенящим и ликующим кликом. Вниз, вниз, скользя, как летящая птица, с незапятнанным воздухом, бьющим в лицо и струящимся вдоль крыльев и тела. Жуткий и сладкий трепет, которого он не знал ранее, чокнутая удовлетворенность жизни.

Он заорал опять и поддавшись внезапному импульсу, взмахнул крыльями, стукнул ими по воздуху, инстинктивно запрокинув голову, прижав руки к бокам и выпрямив сомкнутые ноги.

Сейчас он взлетал, а земля под ним быстро уходила вниз, солнце било в глаза, а ветер пел. Он опять открыл рот, чтоб закричать, и прохладный воздух ворвался в его грудь. С первобытным восторгом он взмыл в синеву, со свистом рассекая её крыльями. И вот так, случаем выйдя из бунгало, доктор Хэрримэн увидел его. Он услышал пронизывающий, победный крик откуда-то с неба, поднял голову и увидел стройную крылатую фигуру, летящую к нему в солнечной лазури.

У доктора захватило дух от красы вида, когда Дэвид кружился и парил над ним в безумном восторге от собственных крыльев. Он неосознанно ощущал, как необходимо поворачивать, понижаться и взлетать, хотя в его движениях ещё была неловкость, и время от времени он валился на бок.

Когда Дэвид Рэнд в конце концов, снизился и погрузился перед медиком, просто сложив крылья, его глаза сияли электрической радостью.

-- Я умею летать!

Доктор Хэрримэн кивнул:

-- Ты умеешь летать. Я знаю, что не могу запретить тебе этого, но прошу тебя не покидать полуостров и быть усмотрительным.

К тому времени, когда Дэвиду исполнилось семнадцать, ему больше не надо было припоминать о осторожности. В воздухе он ощущал себя, как реальная птица. Сейчас он стал высочайшим, тонким, золотоволосым юношей. На его прямой, как стрела, фигуре были лишь шорты - вся одежда, в какой нуждалось его тело с горячей кровью; одичавшая, неистощимая энергия отражалась в тонких чертах его лица и лихорадочно пылающих голубых очах.

Его крылья стали великолепными сверкающими бронзовыми крылами, которые в размахе достигали 10 фунтов, а, сложенные на спине, своими нижними перьями касались пяток.

Неизменные полёты над полуостровом и ближними водами развили в мышцах Дэвида гигантскую силу и выносливость. Он мог проводить целый день, летая над полуостровом, высоко взмывая на шумящих крыльях, а потом бездвижно кружа, планируя, медлительно снижаясь.

Он мог догнать и обойти в воздухе практически всякую птицу. Он врывался в стаю фазанов, и его гулкий хохот взлетал высоко в небо, когда он стремительно вращался и кружил посреди перепуганных птиц. Он выдергивал перья из хвостов разъярённых ястребов, не успевавших улизнуть, и скорее хоть какого ястреба он мог свалиться на зайчика либо белку, бегущих по земле.

Периодически, когда туман заволакивал полуостров, доктор Хэрримэн слышал звенящий крик в сизых клубах тумана над головой, и знал, что Дэвид кое-где рядом. Либо вот он - над блистающими водами, стремительно падает в их, но в крайний момент расправляет крылья, скользит над пеной волн, и чайки заходятся кликом , когда он опять взмывает ввысь.

Ещё ни разу Дэвид не улетал далековато от острова, но доктор знал по своим редким визитам на огромную землю, что энтузиазм к летающему юноше был ещё высок во всем мире. Фото, которые доктор давал научным журнальчикам, больше не удовлетворяли любопытство публики, и люди на катерах и аэропланах с новостью техники - киноаппаратам - всё почаще стали появляться у острова, надеясь заснять Дэвида в полёте. С одним их этих аэропланов вышло такое, о чём долго позже говорили его обладатели. Это были пилот и оператор, которые, невзирая на запреты доктора Хэрримэна, возникли в полдень над полуостровом и принялись нагло кружить в поисках летающего юноши.

Догадайся они посмотреть ввысь, они узрели бы высоко над собой Дэвида, следящего за ними. Он разглядывал аэроплан с пристальным энтузиазмом, к которому примешивалось презрение. Он уже не раз лицезрел эти летающие лодки, и ему было досадно за их мёртвые, неуклюжие крылья, при помощи которых бескрылые люди пробовали летать. Но этот аэроплан, летевший прямо под ним, возбудил его любопытство так, что он ринулся вниз, преодолев воздушный поток от пропеллера.

Пилота в его открытой кабине чуток не хватил удар, когда сзаду кто-то похлопал его по плечу. Он испуганно обернулся и, увидев, улыбающегося Дэвида Рэнда, кое-как примостившегося на фюзеляже за его спиной, растерял на мгновение контроль так, что машинка накренилась и начала падать.

Оглушительно захохотав, Дэвид Рэнд соскочил с фюзеляжа, развернул крылья, и поток воздуха унёс его ввысь. К пилоту возвратилось присутствие духа, он выровнял аэроплан, и скоро Дэвид увидел, как тот, покачиваясь, направляется за границы острова. Его хозяева довольно потрудились в сей день.

Но, растущее число любознательных гостей возбуждало в Дэвиде ответное любопытство к наружному миру. Его больше и больше интересовало, что находится за голубыми водами, за низкими туманными очертаниями земли. Он не мог осознать, почему доктор Джон запретил ему летать туда, непревзойденно зная, что его крылья преодолеют 100 таковых расстояний.

Доктор Хэрримэн произнес ему:

-- Скоро я возьму тебя с собой, Дэвид. Но ты должен подождать, пока не поймёшь одну вещь. Ты будешь чужим в этом мире.

-- Почему же? - озадаченно спросил Дэвид.

Доктор объяснил:

-- У тебя есть крылья, которых нет больше ни у кого в мире. И потому тебе будет тяжело.

-- Ну почему?

Хэрримэн поскрёб собственный тощий подбородок и вдумчиво ответил:

-- Ты будешь сенсацией, Дэвид, собственного рода потехой. Они будут глядеть на тебя, так как ты не таковой, как они, но глядеть они будут сверху вниз. Чтоб избежать этого, я и привёз тебя сюда. Ты должен ещё незначительно подождать, пока не разберёшься в данной жизни.

Сурово вскинув руку, Дэвид Рэнд показал на длинноватую стаю пронзительно кричащих птиц, устремлённых на юг, черную на фоне осеннего заката.

-- А вот они не ожидают! Каждую осень я вижу, как все, умеющие летать, улетают. Каждую весну я вижу, как они ворачиваются и летят далее. А я должен оставаться на этом крохотном полуострове!

Неукротимый инстинкт свободы сверкал в его голубых очах.

-- Я хочу летать совместно с ними, хочу узреть эту землю и остальные земли тоже.

-- Скоро ты будешь там, - пообещал доктор Хэрримэн. - Я поеду с тобой и постараюсь тебе посодействовать.

Но в этот вечер Дэвид долго посиживал в сумерках, подперев руками голову, сложив крылья и печально глядя на своры улетающих к югу птиц. И позже ему всё меньше и меньше нравилось кружиться бесцельно над полуостровом, и всё почаще засматривался он с тоской на нескончаемые крикливые своры одичавших гусей, летучие полчища уток и певчих птиц.

Доктор Хэрримэн лицезрел, осознавал тоску в очах Дэвида и вздыхал.

-- Он уже вырос, - задумывался он, - ему охото улететь, как птенцу, покинувшему гнездо. Скоро я не смогу удержать его.

Но случилось так, что, нежданно для всех, первым ушёл сам Хэрримэн. Уже издавна сердечко стало тревожить его, и в один прекрасный момент он не пробудился, и изумлённый, недоумевающий Дэвид долго всматривался в бледное, застывшее лицо собственного опекуна.

Весь сей день, пока древняя экономка тихо рыдала в доме, а норвежец отправился на берег позаботиться о похоронах, Дэвид Рэнд посиживал со сложенными крыльями, подперев голову, и смотрел на голубое место реки.

Ночкой, в полной темноте и покое, Дэвид пробрался в комнату, где безмолвно и бездвижно лежал доктор. Дэвид прикоснулся к его сухой прохладной руке. Горячие слёзы навернулись на его глаза, и комок подкатил к горлу от этого бесполезного прощального жеста.

Крадучись, он вышел из дома. Луна, как красноватый щит, висела над восточным берегом, дул прохладный и порывистый осенний ветер. Знобящий ветер доносил к нему веселые клики, клекот и курлыканье перелётных свор, похожие на призывное пение охотничьего рога. Дэвид приподнялся на носки, согнул колени, взмахнул крыльями и полетел, - выше и выше, пьянея от морозного воздуха, омывающего его тело и грохочущего в его ушах. И томная печаль в его сердечко уступила место сумасшедшей радости полёта и свободы. Он ворвался в кричащую стаю, и жгучий ветер сорвал хохот с его губ, когда птицы кинулись от него врассыпную.

Но когда они узрели, что странноватое крылатое существо, приставшее к ним, не пробует причинить им зла, они возвратились и успокоились. А над туманными вздымающимися водами тускло мерцала багровая луна, и беспорядочно мигали огни городка, мелкие огоньки прикованных к земле людей. Пронзительно орали птицы, и Дэвид пел и хохотал совместно с их веселым хором, и свист его крыльев попадал в такт, и высоко летел он в ночном небе на юг, навстречу приключениям и свободе.

Всю ночь и весь последующий день, с маленькими передышками, летел Дэвид на юг - то над бескрайними водами, то над зелёными пышноватыми полями. Он утолял голод, опускаясь на гнущиеся под тяжестью спелых плодов деревья. Последующую ночь он провёл в развилке высочайшего лесного дуба, тепло укутавшись своими крыльями.

Скоро во всём мире узнали о путешествиях необычного крылатого юноши. Крестьяне, фермеры и обитатели городов провожали недоверчивыми взорами его высоко летящую стройную фигуру. Люди, далёкие от цивилизации и никогда не слышавшие о Дэвиде, падали ниц, увидев его в небе.

Всю зиму из южных государств поступали сведения о Дэвиде, и становилось естественным, что он уже практически не человек. Но какое же это было счастье - парить в залитом лучами небе над голубыми тропическими морями, падать на волны и выхватывать из их серебряных рыб, собирать волшебные плоды, ночевать на больших деревьях у самых звёзд и пробуждаться с рассветом новейшего дня нескончаемой свободы!

Никем не замечаемый, по ночам он обожал кружить над каким-либо городом, плавненько паря в темноте и с любопытством вглядываясь в мерцающие огни и сверкающие улицы, запруженные массами людей и машин. Но он никогда не опустится в этот город не увидит, как могут выносить такую жизнь люди, скопом ползающие по поверхности земли, задевая друг дружку, - люди, которым даже на мгновение не дано ощутить чистую удовлетворенность полёта в лазурной беспредельности неба. Чем держит таковая жизнь этих бескрылых созданий, схожих на муравьёв?

Когда весеннее солнце стало выше и жарче и птицы начали собираться в гулкие своры, Дэвид тоже ощутил, как что-то тянет его на север. И он полетел над зеленеющей землёй, и его большие бронзовые крылья неустанно били по воздуху, безошибочно направляя загорелую фигуру на север.

В конце концов, он достиг собственной цели - острова, на котором он провёл огромную часть собственной жизни. Одиноко и заброшено лежал он в пустынных водах, пыль собралась на предметах в бунгало, и сад зарос сорняками. На какое-то время Дэвид задержался тут. Он ночевал на крыльце, а время от времени, ради утехи, улетал далековато на запад - над деревнями и дымными городками, на восток - над голубым морем, на север - над жестокими горами, пока, в конце концов, цветочки не начали вянуть, воздух - становится морозным, и прежняя тяга принудила Дэвида опять примкнуть к стаям, улетающим на юг.

Север и юг, юг и север - три года наслаждался он первобытной, никому не ведомой свободой. За эти три года он увидел горы и равнины, моря и реки, шторм и штиль, испытал голод и жажду, вызнал всё, чему учит одичавшая жизнь. И за эти годы мир привык к Дэвиду, практически запамятовал его. Он был просто крылатым человеком, капризом природы; такового никогда больше не будет.

На третью весну крылатой свободе Дэвида пришёл конец. Как традиционно весной он летел на север. В сумерках он проголодался. Повернув на туманный свет пригородного дома, утопавшего в шикарном саду, он стал понижаться, рассчитывая на ранешние ягоды. Он был уже совершенно близко к деревьям, когда прогремел ружейный выстрел. Дэвид ощутил острую боль, пронзившую голову, и растерял сознание.

Очнувшись, он нашел, что лежит на кровати в просторной солнечной комнате. Рядом с собой он увидел пожилого мужчину с доброжелательным лицом, даму и ещё 1-го мужчину, схожего на доктора. На голове Дэвида была повязка. А люди, как он увидел, смотрели на него с нескрываемым энтузиазмом.

Пожилой, добродушного вида мужчина произнес:

-- Ты, Дэвид Рэнд, юноша с крыльями? Тебе страшно подфартило остаться в живых. Дело в том, что мой садовник выслеживал ястреба, который таскает наших цыплят. Вчера вечерком, когда в темноте ты подлетел, он выстрелил, так как не вызнал тебя. Одна пуля поцарапала тебе голову.

Женщина заботливо спросила:

-- Тебе уже лучше? Доктор говорит, что скоро ты совершенно поправишься. А это мой отец, - добавила она, - Уилсон Холл. А я - Рут Холл. Дэвид пригляделся к ней. Он поразмыслил, что не лицезрел никого, привлекательнее это застенчивой, милой девушки с чёрными курчавыми волосами и ласковым взором коричневых глаз. Вдруг он сообразил причину постоянно поражавшей его настойчивости, с которой птицы каждой весной находили себе пару. То же самое ощутил он на данный момент в собственной груди, и его потянуло к девушке. Не думая о этом, как о любви, он полюбил её.

Шепотом он произнес:

-- Мне уже отлично.

Но она произнесла:

-- Ты должен остаться у нас, пока совершенно не выздоровеешь. Это самое наименьшее, что мы можем для тебя сделать, - ведь это наш садовник чуток не убил тебя.

Дэвид остался, и рана равномерно заживала. Ему не нравился дом, в каком комнаты были таковыми тёмными и до удушения тесноватыми для него, и потому весь день он проводил на воздухе, а спал на крыльце.

Еще не нравились ему журналисты и операторы, приходившие в дом Уилсона Холла собирать сведения о происшествии с крылатым человеком; но скоро они закончили приходить - Дэвид Рэнд уже много лет не был сенсацией. И, потому что гости разглядывали Дэвида и его крылья достаточно ненавязчиво, то он привык к ним. Он смирился со всем, лишь бы быть ближе к Рут Холл. Его любовь к ней была незапятнанным пламенем, горевшим в его груди, и ничего в жизни он не желал так, как ответного чувства. Но воспитала его одичавшая природа, и потому ему тяжело было отыскать слова, чтоб разъяснить, что с ним происходит.

И всё-таки в один прекрасный момент, сидя рядом с ней в солнечном саду, он высказался. Когда он окончил, Рут встревожено поглядела на него своими тёплыми коричневыми очами.

-- Ты хочешь жениться на мне, Дэвид?

-- Ну, да, - произнес он слегка озадаченно. - Так молвят люди, когда находят себе пару, правда? И я хочу, чтоб ты была моей парой.

Она произнесла растерянно:

-- Но Дэвид, твои крылья...

Он засмеялся:

-- С моими крыльями всё в порядке! Пуля в их не попала. Смотри!

Он вскочил на ноги и с шумом развернул свои большие бронзовые крылья, сверкающие на солнце; его стройная загорелая фигура, одетая в шорты - единственную одежду, которую он признавал, напоминала мифического героя, готового взмыть в синеву. Тревога не ушла из взора Рут. Она объяснила:

-- Дело не в этом, Дэвид. Дело в том, что твои крылья делают тебя таковым непохожим на других. Естественно, это чудесно, что ты умеешь летать, но с ними ты так от всех отличаешься, что люди глядят на тебя как на забаву.

Дэвид поразился.

-- Неуж-то и ты смотришь на меня так, Рут?

-- Нет, естественно, - произнесла Рут. - но твои крылья - это вправду ненормально, даже страшенно.

-- Страшенно? - повторил он. - Но ведь это не так. Ведь это отлично - летать. Смотри!

Он со свистом рассек воздух крыльями и, как ласточка, принялся кружить и вращаться, стремительно падать и взлетать... Беззвучно скользя, он подлетел и просто погрузился рядом с женщиной.

-- Что все-таки в этом страшного? - забавно спросил он. - Я хочу, Рут, чтоб ты летала со мной, в моих руках, чтоб ты тоже знала, как это отлично.

Женщина вздрогнула.

-- Я не могу, Дэвид. Я знаю, что это тупо, но когда я вижу тебя в воздухе - так, как на данный момент, ты кажешься мне птицей, а не человеком, летающим животным, кое-чем совершенно не человечьим.

Дэвид Рэнд растерянно смотрел на неё.

-- Означает, ты не станешь моей супругой из-за крыльев?

Он схватил её своими сильными загорелыми руками, его губки нашли её ласковый рот.

-- Рут, с тех пор, как я увидел тебя, я не могу без тебя жить. Не могу!

Прошло время, и в один прекрасный момент вечерком, волнуясь, Рут кое-что ему предложила. Луна заливала сад ровненьким серебром и отражалась на сложенных крыльях Дэвида Рэнда, который страстно склонил своё тонкое юное лицо к девушке.

Она произнесла:

-- У тебя есть возможность сделать так, чтоб мы поженились и были счастливы, ежели ты меня на самом деле любишь.

-- Я всё сделаю! - воскрикнул он. - Ты же знаешь.

Она колебалась.

-- Твои крылья - вот, что мешает нам. Я не могу иметь супруга, который быстрее дикое животное, чем человек, супруга, которого все будут считать ненормальным и смеяться над ним. Но если б ты согласился избавиться от крыльев...

-- Избавиться от крыльев? - переспросил он.

Торопливо и страстно она объяснила ему:

-- Это полностью реально, Дэвид. Доктор Уайт, который лечил твою рану и следил за тобою, произнес мне, что можно просто отрезать твои крылья у основания. Это совсем безопасно, а на спине у тебя останутся мелкие выступы от остатков. Тогда и ты будешь обычным человеком, а не чудовищем, - добавила она с умоляющим выражением на нежном лице. - Отец пристроит тебя к собственному делу, и заместо бродяги и получеловека ты станешь таковым же... таковым же, как все. И мы будем счастливы.

Дэвид Рэнд был потрясён.

-- Отрезать мои крылья? - повторял он, недоумевая. - Без этого ты не выйдешь за меня замуж?

-- Я не могу, - с болью произнесла Рут. - Я люблю тебя, Дэвид, правда, но... я хочу, чтоб мой супруг был таковым же, как у всех дам.

-- Никогда больше не летать, - вдумчиво шепнул Дэвид бледноватыми от лунного света губками. - Быть прикованным к земле, как все другие! Нет! - воскрикнул он, вскочив на ноги в порыве возмущения. - Я не сделаю этого! Я не отдам свои крылья! Я не буду таковым же...

В один момент он умолк. Рут плакала, закрыв лицо руками. Весь его гнев прошел, он склонился над ней, отвёл руки и с жалостью заглянул в её милое, залитое слезами лицо.

-- Не плачь, Рут, - взмолился он, - это не означает, что я не люблю тебя. Я люблю тебя больше всего на свете. Но я никогда не задумывался о том, чтоб расстаться с крыльями, и меня это поразило. Иди в дом. Я должен незначительно поразмыслить.

Дрожащими губками она поцеловала его, и вся в лунном свете, пошла к дому. А Дэвид, чувствуя, что сходит с разума, принялся нервно расшагивать по серебряным дорожкам. Расстаться с крыльями? Никогда больше не рассекать ими воздух, не кружиться не парить в небе, никогда больше не знать сумасшедшего восторга, неукротимой свободы стремительного полёта?

Но... отрешиться от Рут, заглушить это слепое, непреодолимое желание к ней, которое пульсировало в каждой его клеточке, и всю жизнь позже тосковать о ней в горьком одиночестве - как быть с сиим? Он не может этого сделать. Не сделает.

Торопливо Дэвид подошел к дому, где женщина ожидала его на освещенной лунной террасе.

-- Дэвид?

-- Да, Рут, я согласен. Я на всё согласен ради тебя.

Она разрыдалась от счастья на его груди:

-- Я знала, что ты по-настоящему любишь меня, Дэвид. Я знала это.

Через два дня Дэвид очнулся от наркоза в больничной палате, чувствуя себя удивительно, с 2-мя ноющими ранами на спине. Доктор Уайт и Рут склонились над его кроватью.

-- Ну, всё прошло как нельзя лучше, юноша, - произнес доктор. - Через некоторое количество дней я вас выпущу.

Глаза Рут сияли.

-- В этот же день, когда ты выйдешь, мы обвенчаемся, Дэвид.

Когда они вышли, Дэвид осторожно потрогал спину. Он нашел только перевязанные обрубки, оставшиеся он его крыльев. Он мог двигать своими сильными мускулами, он в ответ уже не слышал шума крыл. Он изумлённо чувствовал что-то необыкновенное, как как будто в нём исчезло самое принципиальное. Но всё заслоняла мысль о Рут - Рут, которая ожидала его... А она ожидала его, и они обвенчались в этот же день, когда он вышел из больницы. И, пьяный её любовью, Дэвид избавился от странного, гнетущего чувства и практически запамятовал, что когда-то у него были крылья, и что скиталось в небесах дикое, крылатое существо. Уилсон Холл подарил дочери с зятем славный белоснежный коттедж на лесистом холмике у городка, отдал Дэвиду работу при себе и с терпением относился к его невежеству в делах коммерции. Раз в день Дэвид уезжал на собственной машине в город, работал день напролёт в конторе, в сумерках ворачивался домой, присаживался с Рут у камина, и её голова ложилась на его плечо.

-- Девид, ты не жалеешь, что сделал это? - с опаской спрашивала она сначала.

А он хохотал и отвечал:

-- Ну, естественно нет, Рут. Ты для меня всё на свете.

И он говорил себе, что это правда, что он не жалеет о потере крыльев. Всё то время, когда он скитался в небе на собственных певучих крыльях, казалось ему необычным сном, от которого он лишь сейчас очнулся для реального счастья. Так уверял он себя.

Уилсон Холл говорил дочери:

-- У Дэвида отлично пошла работа. Я боялся, что он постоянно будет незначительно одичавшим, но он быстро освоился.

Рут отрадно кивала:

-- Я знала, что так будет. Его уже все полюбили.

И вправду, люди, которые ранее косо поглядывали на замужество Рут, признавали сейчас, что всё обернулось даже отлично.

Так пролетали месяцы. В небольшом особняке на лесистом холмике правило полнейшее счастье до самой осени, которая разбросала серебряный иней на полянах и выкрасила клёны в буйные цвета.

В одну из осенних ночей Дэвид в один момент пробудился, не понимая, что могло разбудить его. Он лицезрел мирно спящую Рут и слышал её легкое дыхание. В доме было тихо. И вдруг он услышал. Далёкий, призрачный крик доносился из морозного неба, призывный клич, дрожавший от смутного и страстного биения свободы.

Он сообразил одномоментно, что это было. Раскрыв окно, с колотящимся сердечком, он всмотрелся в темноту. И вот они: длинноватые стремительные шеренги одичавших птиц, парящих на юг около самых звёзд. В эту минутку чокнутое желание выпрыгнуть из окна, взвиться в небо прямо за ними в чистую, прохладную ночь, слепо заорало в сердечко Дэвида.

Безотчётно мышцы на его спине напряглись. Но шевельнулись под пижамой лишь обрубки крыльев. В один момент слабость овладела им, он был разбит и испуган. Да, в некий момент он хотел улететь - улететь от Рут. Эта мысль ужаснула его, - как как будто он сам себя кинул. Он опять забрался в кровать и лёг, старательно закрыв уши, чтоб не слышать этого далёкого, веселого клика, парящего на юг через темноту.

На последующий день он принудил себя погрузиться в работу. Но весь сей день он замечал, как взор его останавливается на голубом клочке неба за окном. И позже, недельку за неделькой, в долгие месяцы зимы и весны, древняя неистовая тоска всё почаще становилась неотвязной болью в его сердечко, разгораясь с новейшей силой, когда весной птичьи своры потянулись на север.

В ярости он говорил себе: "Ты дурак. Ты любишь Рут больше всего на свете, и она твоя. Тебе больше ничего не надо."

И опять бессонными ночами он уверял себя: "Я человек, и я счастлив в собственной обычной людской жизни, я люблю Рут".

Но память вкрадчиво шептала ему: "Ты помнишь, как полетел в 1-ый раз, помнишь сумасшедший восторг парения, помнишь, как бешено ты взлетал, падал и кружил?" И ночной ветер за окном подхватывал: "Помнишь, как играл со мной вперегонки, над спящим миром у самых звёзд, как хохотал и пел, когда твои крылья побеждали меня?" Дэвид Рэнд прятал лицо в подушечки и бормотал: "Я не жалею, что сделал это. Нет!" Рут пробуждалась и сонно спрашивала: "Что-нибудь случилось, Дэвид?"

"Нет, драгоценная", - говорил он ей и, когда она опять засыпала, он ощущал, как жгучие слёзы жалят его глаза, и безрассудно шептал: "Я лгу себе. Я опять хочу летать". Но от Рут, которая отрадно заботилась по дому, радовалась его успехам, приглашала гостей, он скрывал своё слепое, тяжелое томление. Он пробовал пересилить его, убить, но не мог.

Когда никого не было рядом, с замирающим сердечком он смотрел за ласточками, кружащими на фоне заката, либо за ястребом, парящим высоко в небе, либо любовался головокружительными пируэтами зимородка. И здесь же он начинал горько укорять себя в предательстве своей любви к Рут.

Данной весной, смущаясь, Рут сказала ему новость: - Дэвид, осенью... у нас будет ребёнок. Он вздрогнул.

-- Рут, драгоценная!

И спросил:

-- А ты не боишься, что у него могут быть...

Она с уверенностью покачала головой.

-- Нет. Доктор Уайт говорит, что у него не быть может нарушений, которые были у тебя. Он говорит, что конфигурации в генной структуре, из-за которых ты родился с крыльями, рецессивного нрава, а не доминантного, и потому они не могут наследоваться. Ты рад?

-- Естественно, - произнес он, лаского обняв её. - Это просто замечательно.

Уилсон Холл просиял от анонсы.

-- Внук - это здоров! - воскрикнул он. - Дэвид, ты знаешь, что я собираюсь сделать опосля его рождения? Я уйду на покой и оставлю тебя главой компании.

-- Папочка! - воскрикнула Рут и расцеловала отца.

Дэвид, запинаясь, поблагодарил его. И для себя он решил, что всё идёт к лучшему, и что смутная, беспричинная тоска прекратится. Сейчас, не считая Рут, у него покажется новенькая забота, ответственность мужчины за свою семью.

Он принялся за работу с двойным рвением. За несколько недель он на сто процентов запамятовал свою слепую тоску, готовясь к новеньким событиям. Сейчас с сиим покончено, - говорил он себе.

И вдруг во всём его существе произошел расчудесный переворот. С неких пор Дэвид стал замечать, что обрубки крыльев на его плечах начали зудеть и побаливать. К тому же, они как как будто выросли. Он избрал удачный момент и осмотрел их в зеркале. Каково же было его удивление, когда он нашел их в два раза большими, схожими на два горба, закругляющихся вдоль спины.

Дэвид Рэнд не мог оторваться от зеркала, и странноватая догадка промелькнула в его мозгу. Может ли быть, что...

На последующий день он заехал к медику Уайту под иным предлогом. Но перед уходом он, вроде бы невзначай, спросил:

-- Доктор, я всё думаю, не может ли так случиться, что у меня опять начнут расти крылья?

Доктор Уайт поразмыслил и произнес:

-- Что ж, я думаю, что это, в принципе, может быть. Тритоны, к примеру, восстанавливают утерянные конечности, и у множества животных есть способность к регенерации. Кончено, у обыденного человека не может вырасти новенькая рука либо нога, но ваш организм необычен и, может быть, способен на частичную регенерацию, по последней мере, однократную. Но, вас не обязано это тревожить, Дэвид. Ежели крылья вдруг начнут отрастать, приходите, и я удалю их без всяких морок.

Дэвид Рэнд поблагодарил и ушел. Но каждый день он внимательно следил за собой и скоро колебаний не осталось: необычные конфигурации в генах, подарившие ему 1-ые крылья, одарили его способностью к регенерации, хотя бы частичной.

Да, крылья росли опять, день за днём. Выступы на его плечах стали намного больше, и лишь специально покроя одежда делала их неприметными. В конце лета два крыла, реальных крыла, пусть и малеханьких, - прорвались наружу. Сложенные под одеждой, они не вызывали подозрения.

Дэвид знал, что должен пойти к доктору и отрезать их, пока они не стали больше. Он говорил, что ему не необходимы никакие крылья; Рут, ребёнок и их будущее - вот что для него сейчас важнее всего.

И всё же он не говорил о этом никому, пряча растущие крылья плотно сложенными под одеждой. По сопоставлению с первыми они были жалкими и слабенькими, как будто обессиленными операцией. Навряд ли он сумеет летать с ними, - задумывался он, - даже ежели захотит. А он не желает.

Ещё он говорил себе, что крылья будет проще удалить, когда они достигнут собственного полного размера. Не считая того, он не хотел тревожить Рут в её положении схожими новостями. Вот так он успокаивал себя, а время шло, и сначала октября его 2-ые крылья выросли совсем, хотя и выглядели чахлыми и убогими по сопоставлению с прежними великолепными крылами.

В первую недельку октября у Рут и Дэвида родился отпрыск. Чудный здоровый малыш без мельчайших странностей. У него был обычный вес, ровная и гладкая спинка, не обещавшая никаких крыльев. Через некоторое количество дней все собрались в их небольшом особняке, и восхищению не было предела.

-- Ну разве он не красавчик? - спрашивала Рут с гордостью, сиявшей во взоре.

Дэвид молча кивал, и его сердечко переполнялось радостью, когда он смотрел на спящую крошку. Его отпрыск!

-- Он просто волшебство, - умилённо бормотал он. - Рут, любимая, я всю жизнь буду работать для тебя и него.

Уилсон Холл сиял и улыбался.

-- У тебя будет возможность доказать это, Дэвид. Случилось то, о чём я говорил весной. Сейчас я, как глава компании, ушёл в отставку и позаботился о том, чтоб ты занял моё место.

Дэвид не находил слов для благодарности. Его сердечко таяло от полноты счастья, от любви к Рут и их ребёнку. Он ощущал себя на вершине счастья, какое лишь быть может. Опосля того, как Уилсон Холл ушёл, а Рут заснула, он, оставшись в одиночестве, нежданно сообразил, что должен выполнить собственный долг.

Он сердито произнес себе: "Всё это время ты лгал себе, выискивал предлоги и дозволил крыльям вырасти. А в глубине души ты всё это время надеялся, что опять будешь летать".

Он засмеялся. "Всё, сейчас с сиим покончено. Ранее я лишь убеждал себя, что не хочу летать. Тогда это не было правдой, а сейчас - правда. Я больше не буду тосковать по крыльям и полёту - сейчас, когда у меня есть двое, Рут и отпрыск."

Нет, никогда больше. Покончено. Сейчас же вечерком он поедет в город к медику Уайту и избавится от этих новоявленных крыльев. А Рут он даже никогда не произнесет о этом. Горя решимостью, он выбежал из коттеджа в ветреную темень осенней ночи. Багровая луна висела над верхушками деревьев с восточной стороны, и в её тусклом свете он поторопился к гаражу. Деревья вокруг него гнулись и скрипели под томными ударами свирепого северного ветра.

Вдруг Дэвид тормознул. Сверху, через морозную ночь, донесся слабенький отдалённый звук, от которого он вздрогнул и вскинул голову. Далёкий, призрачный крик, доносимый порывами ветра, то усиливаясь, то ослабевая, становился всё поближе и поближе - одичавшие своры, парящие на юг, тревожили эту ночь кликами вызова и победы над ветром, который пробовал сломать их крылья. Неукротимое биение свободы, с которым, казалось, было покончено навсегда, ворвалось в сердечко Дэвида.

Он вглядывался в темноту сверкающими очами, и ветер развевал его волосы. Быть там, высоко, с ними, хотя бы ещё один раз... лететь с ними...

Почему бы и нет? Почему бы не полететь в крайний раз, чтоб укротить эту надсадную тоску, - до того как лишиться собственных крайних крыльев? Он не залетит далековато, а так, незначительно полетает, а позже вернётся, отрежет крылья и посвятит свою жизнь Рут и отпрыску. Никто и знать о этом не будет.

В темноте он быстро сбросил одежду, выпрямился и развернул крылья, которые так долго скрывал. Тревожное колебание обхватило его. Сумеет ли он вообщем взлететь? Сумеют ли эти жалкие, чахлые крылья хотя бы на 5 минут продержать его в воздухе? Нет, не сумеют. Он был уверен в этом.

Обезумевший ветер грохотал, деревья стонали, а серебряные клики в вышине становились громче. Дэвид приподнялся на носки, согнул колени, расправил крылья, готовясь взлететь, и его лицо побелело от испуга. Он не сумеет. Он знал, что не сумеет оторваться от земли.

Но ветер орал ему в лицо: "Ты сможешь сделать это, ты опять будешь летать! Взгляни, я за твоей спиной, я помогу тебе взлететь, добраться до самых звёзд!" И ликующие звуки в вышине вторили ветру: "Ввысь! Лети к нам! Ты из нашей породы, ты наш! Ввысь! Лети!"

И он взлетел! Чахлые крылья бешено били по воздуху, и он взмыл ввысь! Черные деревья, освещенное окно коттеджа уходили назад и вниз, а крылья несли его вдаль на ревущем ветру.

Выше, выше - опять удар прохладного незапятнанного воздуха в лицо, чокнутый рев ветра вокруг, хлёсткие взмахи крыльев, уносящих его всё далее и далее. В грохот ветра ворвался высочайший, гулкий хохот Дэвида Рэнда, который летел меж звёздами и спящей землёй. Выше и выше, совместно с кричащими птицами, окружившими его со всех сторон. Далее и далее улетал он с ними.

В один момент он сообразил, что лишь это было жизнью, лишь это было просыпанием. Это иная жизнь, там, внизу, была сном, а на данный момент он пробудился. Это не он работал в конторе, не он обожал даму и ребёнка там, внизу. Он лицезрел такового Дэвида Рэнда во сне, но этот сон прошел.

На юг, на юг он стремился через ночь, и ветер гремел, и луна поднималась выше, пока, в конце концов, земля не пропала из вида. Он совместно со стаей летел над лунной равниной океана. Он знал, что это безумие - лететь с таковыми жалкими крыльями, которые уже утомились и ослабли, но мысль о возвращении даже не промелькнула. Лишь лететь, лететь в крайний раз - и больше ничего!

И потому, когда его вялые крылья начали становиться тяжелее, и всё ниже и ниже стал он опускаться к серебристым волнам, ни ужаса, ни сожаления не было в его сердечко. Это было то, чего же он постоянно ожидал и хотел, и он был безмятежно счастлив - счастлив свалиться, как, в конце концов, падают все, имеющие крылья, опосля лаконичного мгновения сумасшедшего, упоительного полёта обретающие покой.

ПАРАПЛАНЕРНАЯ ШКОЛА




Просто 22 факта
Мы работаем для того, чтобы вы летали лучше, чем мечтали… /

подробнее...

Ближайшие полеты

Вторник, 2 Октября и, возможно, Среда, 3 Октября, Кончинка

подробнее...

Наши спонсоры:

Много свежих фото

подробнее...


Copyright ©2002 Vector